Я с грохотом уронила приборы на тарелку.
Папа уменьшил огонь под сковородой, подошел и сел на стул напротив меня. Я редко оказывалась так близко к нему, разве что когда он изредка обнимал меня, но в этом случае я не могла встретиться с ним взглядом. Я никогда раньше не замечала, как сильно его глаза похожи на мои.
— Во-первых, он попросил меня передать тебе вот это.
Из кармана брюк он достал крошечную коробочку, в какие обычно упаковывают кольца. Когда я взяла ее, мое сердце замерло. Папа одобрительно кивнул, и я подняла крышку.
Внутри оказалась золотая цепочка, на которую были нанизаны брелоки и украшенные драгоценными камнями бусины. Подняв ее к свету, я увидела, что разноцветные камни не были гладкими — на их поверхности оказались выгравированы разные гербы, включая гербы моей семьи и Атенеа. Учитывая их размер, мастерство, с каким это было выполнено, поражало: даже с применением магии такая тончайшая работа стоила недешево. А вот брелоки — миниатюрный Биг-Бен, крошечная доска для серфинга в бело-синюю полоску, кленовый лист, пластиковый дартмутский пони и флаг графства Девон — были, напротив, явно дешевыми, наподобие тех, что можно купить в любой сувенирной лавке, хотя значение каждого из них было куда важнее любых драгоценных камней. Но внимание мое привлекла большая золотая буква А, потому что на обратной стороне мелкими, едва читабельными буквами было написано мое полное имя и титул. Этот браслет с брелоками был изготовлен и собран специально для меня.
— Ух ты! — только и смогла произнести я, пока папа помогал мне застегнуть браслет на запястье. Он подошел идеально, опускаясь как раз до запястья, когда я опустила руку, чтобы полюбоваться.
— И… — продолжил папа, возвращая меня к реальности, — он попросил моего разрешения… ну, как он сказал, «ухаживать» за тобой.
Мои глаза тут же порозовели, и, уверена, щеки стали цвета помидоров на тарелке.
— Правда?
— И я ему разрешил. Он явно без ума от тебя, а ты от него — судя по тому, что стала вести себя гораздо приличней. Мы живем в двадцать первом веке; теперь ты сама себе хозяйка: тебе шестнадцать, ты — герцогиня и можешь самостоятельно принимать решения. Ты — хозяйка своей судьбы. Именно так воспитывала тебя бабушка.
Я была поражена его сдержанностью.
Неужели не будет лекции о том, как вести себя с парнями? Предостережений об опасностях взрослой жизни?
Я покачала головой и приподняла плечи, словно спрашивая: «И что?»
— Мы с мамой поговорили и пришли к выводу, что оба боимся того, что это станет концом наших отношений. Ты уедешь в Атенеа, будешь герцогиней, а мы… останемся в стороне.
Папина нижняя губа задрожала. Я пыталась смотреть в сторону, но не могла отвести от него взгляд. Он напоминал потерявшегося маленького мальчика, когда смотрел на меня большими круглыми глазами, в которых читалась мольба, и опирался на спинку стула, словно боялся упасть.
— Вы можете навещать меня, — нерешительно предложила я.
— Нет! — услышала я строгий ответ, и в кухню вошла мама. — Не обрекай папу на такие мучения. Ты станешь приезжать к нам, как только не будешь нужна при дворе.
Я хотела возразить, сказать, что мне нужно думать о дальнейшем образовании, и потом — есть еще вопрос безопасности. К тому же, если о наших с Фэллоном отношениях станет известно, придется справляться с повышенным интересом прессы к моей персоне. Но одного взгляда на папу хватило, чтобы понять: я не могу заставить его приезжать в нашу страну, просто потому что он не был одним из нас.
— Я попробую, — сдержанно пообещала я и продолжила завтракать.
— Мы решили, что главный подарок на этот день рождения должен быть практичным, — так же сдержанно сказала мама, — поэтому заказали пошив того, что понадобится тебе в Атенеа. Остальные наши подарки можно развернуть потом.
— Да, — слабо произнес папа, явно не замечая того, что по кухне разносится запах горелой свинины. — Я не смог вспомнить всего, что нужно леди при сейджеанском дворе зимой, но мы заказали бальные платья, перчатки, повседневную одежду и обувь… а еще корсеты, туфли и одежду для верховой езды. На остальное, как и на любые другие расходы, которые могут у тебя возникнуть, денег на твоем счету более чем достаточно.
— Спасибо, — сказала я тихо, отмечая для себя, что нужно будет узнать, у какого именно мастера они сделали заказ. Пожалуй, единственным, что я унаследовала от мамы, было отличное чувство стиля, но стили наши отличались, и я не доверяла ее выбору, когда речь шла о вещах, подходящих для Сейдж.
— И вот еще, — продолжила мама, доставая из кучи поздравительных открыток, что лежали посреди стола, толстый конверт. — Это от твоей бабушки. Она велела нам передать его тебе в день шестнадцатилетия.
Я взяла его трясущейся рукой. Это был обычный желтый конверт, но когда я перевернула его, то узнала размашистый почерк бабушки — большие вытянутые буквы, выведенные чернилами, а не ручкой.
Я указала на дверь, безмолвно спрашивая разрешения выйти, чтобы открыть конверт в одиночестве. Папа кивнул, однако резкое замечание мамы остановило меня.
