В кондитерской стоял густой тёплый запах свежей сдобы, и от этого казалось, что стены заведения облицованы не тёмным деревом, а плитами шоколада. С первого взгляда могло показаться, что кондитерская процветает - оформление в стиле ретро требовало солидного капитала. Но свисающая с давно не белёного потолка старомодная люстра с пыльными стеклянными подвесками говорила о том, что последний раз стены обшивались как минимум лет пятьдесят назад, и только благодаря вернувшейся моде кондитерская выглядит столь солидно. У витрины стояли три столика для посетителей, а через всё помещение протянулась стойка, загромождённая вазочками с пирожными, конфетами и шоколадом, над которыми, блестя никелем и хромом, возвышались агрегат для приготовления мороженого, большой миксер, сублимационная кофеварка и даже русский самовар. Что больше всего удивляло Гюнтера в заведениях Таунда, так это отсутствие музыкальных и игровых автоматов и телевизоров.
Сперва ему показалось, что в кондитерской никого нет. Но тут же между миксером и кофеваркой он увидел выглядывающую из-за стойки голову с длинными, седыми неопрятно уложенными волосами и сморщенным, изборожденным морщинами лицом. Свободно лежащие чуть ли не на всю ширину стойки сухие тощие руки создавали странное впечатление, будто человек за стойкой сидит на полу. Он был в столь глубокой степени старости, что определить его пол только по лицу или рукам не представлялось возможным.
- Добрый вечер, - поздоровался Гюнтер.
- Не уверен, - скрипучим бесполым голосом отозвалась голова. - Вряд ли вечера в Таунде можно назвать добрыми. Проходите, садитесь.
Гюнтер взгромоздился на стул у стойки. Кисти рук подтянулись к подбородку головы, и узенькие острые плечи, натянув серую материю коротких рукавчиков то ли рубашки, то ли платья, упёрлись в мочки ушей.
- У вас усталый вид. Кофе?
- Да, пожалуй, - кивнул Гюнтер. - Спасибо... э-э... фру Брунхильд.
Человек за стойкой снисходительно улыбнулся.
- Можно и фру Брунхильд, - согласился он. - В моём возрасте это уже не имеет значения.
Гюнтер недоуменно поднял брови.
- Фру Брунхильд - моя сестра, - объяснил человек за стойкой и, повернувшись боком к Гюнтеру, включил кофеварку. Из-за края стойки стал виден безобразный горб.
- Младшая. Вот уже два месяца я её подменяю, - продолжало объяснение горбатое оно. - А мне, вообще-то, здесь нравится. Днём люди часто заходят, есть с кем поболтать, или хотя бы переброситься парой слов. Только вот по вечерам скучно. Раньше, когда аптекарь Гонпалек был жив, он торговал напротив, мы частенько беседовали с ним по вечерам за чашкой кофе. Очень эрудированный человек был. Приятно послушать. Сломали... Пожалуйста, ваш кофе.
Гюнтер взял чашечку, сделал маленький глоток.
- Сахар? Сливки? Бизе? Эклер?
- Я бы закурил, с вашего позволения.
На мгновение на старческом лице появилась тень колебания.
- Пожалуйста.
Перед Гюнтером появилась пепельница, извлечённая из-под стойки.
- Детей в это время сюда уже не водят, да и взрослые тоже... Вы первый мой вечерний посетитель после Гонпалека.
Гюнтер закурил.
- Я не совсем понял, что значит - сломали? Убили?
Старческие губы сложились в куриную гузку, фыркнули.
- Сломали - значит сломали. А убили... По официальной версии Гонпалек повесился. Только спрашивается, кому нужна рука и внутренние органы самоубийцы?
Гюнтер насторожился. Опять лист номер двадцать три из другого дела. Он изобразил на лице крайнюю степень недоумения.
- То есть?
- А почему, по-вашему, вечером в Таунде не встретишь прохожих, а окна на ночь запираются ставнями? Вы ведь приезжий и заметили, вероятно, что люди в Таунде не особенно разговорчивы. Я - исключение. В моём возрасте по-другому смотрят на жизнь. Так сказать, из-за кладбищенской ограды. А потом, я люблю поговорить, старческое наверное, и мне уже всё равно, придут ко мне ночью, или не придут. Говорят, что старые люди особенно дорожат жизнью. Возможно. Я - нет. Для меня ее осталось так мало, что мне плевать на страх, которым охвачен весь Таунд. Последние дни жизни я хочу провести так, как мне хочется. А из моих пристрастий осталось одно - приятно провести время в беседе с кем-нибудь. Так зачем отказывать себе в последнем удовольствии. Не так ли?
- Ну... - неопределенно протянул Гюнтер. Ему была не совсем понятна связь между молчанием горожан и самоубийством аптекаря.
- Так вот, о руке и внутренних органах. В средние века из частей тела повешенного еретика готовили разные бесовские снадобья. Теперь понятно?
- Вы хотите сказать...
- Именно. Ещё кофе?
Гюнтер машинально кивнул. Его передёрнуло.
- Мерзко!
- Ну почему? Если вдуматься, то почти то же самое делают с трупами в морге. Различие состоит лишь в том, что для снадобий требуются части тела непременно с висящего трупа, только с еретика, и операция проводится не когда вздумается, а ровно в полночь.
- Еретика... - пробормотал Гюнтер. - Пожалуй, мы все в наше время годимся для такой роли.
- Да. Но Гонпалек особенно. Мы, так сказать невыявленные еретики. А аптекарь... Вы знаете, полгода назад нас, как говорят в городе, посетила божья благодать...
