— Просто принял его решение, — покачал головой, — я был не в силах видеть его страдания, потому что даже со своими справиться не представлял возможным. Избавился от большей части денег, отдав в сиротские приюты, купил себе эту квартирку и перебивался на нескольких работах, надеясь утонуть в пучине трудовых будней. Фрид настоял на постоянных посещениях, даже согласился заняться мной на бесплатной основе, потому как хорошо общался с Игнилом.
Сглотнув, Люси мягко прикоснулась к его голове и, пустив очередную слезу, сказала:
— Но ты справился.
Нацу поднял на нее свои влажные глаза и еле слышно произнес:
— Последние слова Венди были «не вини себя», — голос мурашками пробирался под ребра и скреб кости своей сухостью, — но я до сих пор помню, каким цветом были ее мертвые глаза.
Несильно сжав пряди волос, Люси не нашлась, что ответить и подалась вперед, оставляя поцелуй на лбу подопечного.
— Спи, — нежно промолвила и опустила ослабшее тело на пол, подарив тому возможность забыться в дреме.
Затем она вновь взглянула на небо, прочитала в облаках издевательскую усмешку, которая жадно вдыхала сырые воспоминания, пропитанное людскими слезами и переживаниями. Облака насмехались над детьми, которые в каждый день рождения с восторженными криками задували свечи.
Облака будто кричали каждому, смотревшему на них:
«Плачь, плачь, плачь».
И Люси не выдержала, поддалась эмоциям, горящим внутри сердца тусклыми искрами.
Ведь зачем-то же она плакать научилась?..
========== Глава шестнадцатая. Сон в подарок. ==========
Если дыхание сводит легкие до треска, врачи настоятельно просят сходить провериться в больницу.
Если кожа зудит и краснеет от касания, вам пропишут мазь.
Если в глазах все размыто, можно получить рецепт на очки или линзы.
А если диагноз незнаком никому из специалистов, они искренне посоветуют вам молиться.
Люси во врачебных советах не нуждалась, и без того прекрасно понимая, что ее диагноз — стертая душа. Вакцины не существовало, побочные эффекты — пробуждение желания противоречить законам Божьим. Да и не пытался никто лечить эту болезнь, потому как ни у кого еще она так не прогрессировала.
Просто никто так не хотел жить среди людей.
Даже сами люди.
— Один день, — неуверенно произнес Джерар и в который раз вопросительно взглянул на Люси.
— Двадцать лет, — непреклонно повторила она и откинулась на спинку мягкого бежевого кресла, стоящего перед окном.
Там светило солнце.
Яркое, светлое, почти испепеляющее. Но такое… Ядовитое. Заражало кровь, щипало своим блеском глаза и шипело на облака, поддаваясь их игре в прятки. Оно опять наблюдало за тем, как Люси отчаянно боролась за свое право.
Право научиться чувствовать.
Любить, ненавидеть, переживать, смеяться, кричать от бессилия, визжать от восторга.
— Люси? — за спиной раздался скрип двери и неуверенный голос.
— Эрза, — удивленно протянула и чуть обернулась.
— Она была твоим хранителем с самого рождения, — пояснил Джерар и кивнул Скарлет на кресло рядом с Люси, — именно они возвращают память своим бывшим подопечным.
— В-возвращают память? — дернулась Эрза и испуганно посмотрела на господство. — Но ведь мы теряем ее при возрождении без права на восстановление!
— Мы теряем не память, — выдохнула громко Люси и опустила голову вниз, заставляя обоих молча слушать, — мы теряем право на то, чтобы ее нам оставили.
Господство тихо кашлянул и закрыл глаза, набрав в легкие воздух.
— Вернее, это право у нас отбирают.
— Ничего не понимаю, — сухо пробормотала Эрза, неверяще уставившись в окно.
— Потому что ты даже не задумывалась об этом, — хмыкнула Хартфилия.
В тишине, которая задорно играла с солнечным светом, голос Джерара холодом прошил каждую клетку.
— Я объясню.
***
— Прости.
Второй раз серафим виновато произносил это слово, что обвивало тело Люси чувством слабости перед самой собой.
— Почему вы извиняетесь? — сухо прошептала она, стараясь дышать равномерно.
— Я должен просить прощения перед всеми благословленными, но не готов увидеть осуждение с их стороны.
— Осуждение за что? — не поднимая глаз, пробормотала.
— Я не готов даже тебе все это рассказывать, — вздохнул Макаров, — потому что…
— Расскажите, святейший! — резко вскинула голову и посмотрела прямо в его глаза.
В них плескалась горечь, что на вкус была словно деготь. Медленно сглотнув, серафим продолжил, не уворачиваясь от взора:
— Потому что осуждение с твоей стороны в сотни раз больнее.
Молчание своими когтями мелко перебирало каждый миллиметр кожи, насмехаясь над хранительницей. Она поддалась своим ощущениям и желаниям, отказавшись зваться обычной среди возрожденных.
Она отказалась от себя новой. И серафим сейчас в который раз отчаянно рвал ее мысли на части, ошметками разметая вокруг.
— Благословленные не теряют память при возрождении, — спокойно произнес он, затаив дыхание. — Это мы ее отбираем.
— Мы?..
К рукам будто песок прилип, между пальцев шершавя неприятно. А в глазах — пусто.
— Триада приближенных к Господу.
— Серафимы… — тихо произнесла она.
— Херувимы, — в том же тоне продолжил Макаров.
