— Это — пока. Пока дядя Вова с Николашей от пережитого страха не отошли. Созреет ли августейшая семейка снова на что-то серьезное — ближайшие недели покажут. А мне на днях в эту Англию долбанную срываться! Зубатов настаивает.
— Но ведь, насколько я знаю, Сергей Васильевич должен был там все подготовить, на случай если бы Вы в Питер не успели, или Николай Вас с собой удержать решит. Да и Михаила лучше бы подстраховать…
— Все так. Но и ехать надо. Дела там серьезные очень, боюсь, не накосячили бы чего наши хроноаборигены. Короче, не решил я пока. А у Мшкина настрой нормальный. Но сможет ли он выдержать такой прессинг, если нынче и любимый дядюшка его в оборот возьмет? Посмотрим, перетрем все, тогда и определюсь…
Скажу честно, Вадим, страшно не хватает умения «дубля» создавать. У Стругацких, в «Понедельнике», помнишь? Может, Вы, ученые, чё-нить придумаете? Разрываюсь ведь.
— Глухо с «дублями», Василий. Думаешь, я сам о таком не мечтал? — вздохнул Вадик, — Я ведь, как в Питер попал, первые три месяца не то чтобы выходных не видел, на сон-то часов пять получалось. И то, много, пожалуй. Если в среднем только…
— В среднем? Это ты хорошо сказал. Мы с тобой точно в среднем… положении. Как Жучка на заборе. С одной стороны дворянская камарилья со всеми понтами. Сдругой — многоуважаемая «Мировая закулиса». С третьей — наши неизбывные «дураки и дороги». А с четвертой — парни вроде Азефа, Савинкова, Чернова, да Владимира нашего, Ильича…
— Тогда уж не на заборе, а на столбе, — уточнил расклады Вадим.
— Ага. На колу… Кол на колу! — как тебе это, — Василий вдруг задорно расхохотался, — А знаешь, что, Вадюша?..
— Ну?
— Адреналинчик-то от всего этого вырабатывается не хуже, чем от рукопашки. Ты просёк, что у нас сейчас права на ошибку попросту нет? И мы, голуба, с тобой, теперь саперы по жизни? Счастливца Петровича я выношу за скобки, как спеца узкого профиля.
Конечно, будь на то моя воля, отработать бы 90 процентов от всей этой банды, глядь — небо сразу чище и станет. Только вот теория и практика глаголят: уберем сразу с доски кучу известных фигур, — в возникшем вакууме напочкуются новые. Те, кого мы не знаем…
Ладно. Выметайся, приехали. Буду тебя, царедворец, с Верочкой моей знакомить.
Высокие пристенные часы гулко отбили три удара. Темнота в комнате сливалась с мраком за окнами. Тяжелый, мутный туман висел над городом, укрывая его промозглой сыростью и какой-то щемящей душу, безысходной мглой. С непроглядного ночного неба уныло сеял мелкий снежок с дождем, оставляя на оконном стекле слезные потеки скорби. То ли по почившей в положенный срок зиме, то ли по безвременно уходящему миру.
Его миру…
Глубокой ночью проводив племянника ко сну, Сергей Александрович по чугунной витой леснице поднялся в старый рабочий кабинет. Не включая света, прикрыл дверь, подошел к окну и, со стоном сдавив ладонями виски, вжался лбом в стеклянный холод.
«— И что теперь? Как с этим всем быть? Сейчас — уже не знаю…
— Не знаешь, что делать, — ничего не делай, — бесстрастно откликнулось альтер эго.
— Так обожают говорить французы. И в результате имеют уже третью республику. И каждая — плод огромной крови и страданий.
— Возможно. Но что ты предлагаешь? Пойти по стопам тупиц Володи и Николаши?
— Если бы эти два дурака сначала посоветовались со мной, все можно было сделать аккуратно, умно и благопристойно. Тогда. Сегодня — уже поздно.
— Так уж и поздно? Почему?
— Даже если я дерзну пойти на силовое отрешение семьи покойного Сашки от трона, Зубатов, Дурново и как минимум половина гвардии, этого не поддержат. Я сейчас просто бывший генерал-губернатор второй столицы. И кое-кто поймет это как попытку сведения счетов. А это — позор вековечный.
— Не только они. И не только из-за твоей опалы…
Народ не поддержит. Сегодня люди голыми руками разорвут любого за Николая.
— Знаю. Эйфория от победы и царевых „подарков“ такова, что нас просто растопчут.
— И? Значит, ты готов по-филосовски смотреть из окна на то, как через распахнутую им дверь, сюда, на эти улицы, врываются кровавые демоны?
— Нет…
— Что же тогда?
— В конце концов, с такой дрянью, как костный туберкулез, мне все равно долго не протянуть…
Четвертый этаж. Или „Браунинг“, подарок Феликса. Вещь безотказная…
— Грех смертный. О душе подумай.
— Я просто ищу выход.
— Это трусость, а не выход. На кого ты бросишь Эллу, своих?..
— Теперь мы будем всех жалеть, да? Не пропадут…
То, что сейчас начинается в России — невыносимо! Можно с ума свихнуться, если не восстать против этого кошмара.
— „Невыносимо, свихнуться, кошмар!..“ А вдруг у них все получится? Что тогда?
— Мне бы Мишкину уверенность. Но шансы призрачно малы. Народ к этому не готов.
— Думаешь? А ведь это — русский народ. Не забывай: великое видится на расстоянии.
— Предлагаешь сдаться? Уехать? Трусливо сбежать? Это же бесчестие…
— Почему? Ты никого не предаешь. Война закончена. Отставка принята. Сейчас ты волен как птица. Так что, это как раз и есть — самое разумное решение.
— И в чем же его „самая разумность“?
— В том, что тебе вчера посоветовал Сережа.
