Письмо Николая II было длиннее. Общий смысл его сводился к следующему: если король Англии в самом деле так заинтересован в российско-германском союзе, то ему для его заключения достаточно по-прежнему предоставлять политическое убежище русским инсургентам и невозмутимо взирать на попытки цареубийства, организуемые этими мерзавцами за деньги, получаемые из Британских источников. Поскольку в случае их успеха означенный альянс будет оформлен автоматически…
Через три часа Эдуард лично подвел итоги мозгового штурма: «очевидно, что у Петербурга имеются неопровержимые свидетельства „английского следа“, из-за чего там и решились на „Оксфорд“. Ситуацию нужно разряжать немедленно. Краха всей внешней политики истекшего пятилетия допустить нельзя. Секретная дипломатическая миссия в русскую столицу по урегулированию кризиса возлагается на лорда Баттенберга…»
В шести угловых окнах третьего этажа горит свет. Хозяин кабинета, как и обещал, ждет поздних визитеров. Двадцать три сорок пять на хронометре, без четверти полночь. Время первых сладких снов абсолютного большинства городских обывателей. Для тех же, кому судьба уготовила кутежи, азартные игры, любовные приключения, кражу со взломом или серьезные государственные заботы, наступает пора самых главных дел.
В том, что охрана предупреждена, и к Зубатову их препроводят незамедлительно, без лишних вопросов, Трепов был уверен. Но что-то мешало генералу открыть дверцу кареты. И сделать первый шаг на освещенную фонарями брусчатку тротуара у бокового подъезда бывшего доходного дома золотопромышленника Асташева. Именно здесь расположилась штаб-квартира «новых опричников», Имперской Службы Секретного Приказа, с чьего-то крылатого словца уже пару месяцев именуемая в обществе «Конторой».
Поймав на себе вопросительный взгляд Джунковского, он внутренне подобрался: «А не решил ли, часом, мой любезный Владимир Федорович, что я оробел? Вот уж! Было бы перед кем труса праздновать. Хотя, откровенно говоря, ничего приятного от предстоящей встречи я не жду. Не при таких обстоятельствах я ее себе представлял.
Зря Сергей Александрович поспешил первым лично переговорить с Зубатовым. Мое предчувствие оказалось вещим, нынешний Сергей Васильевич вовсе не его прежний кадр. Слишком много воды утекло с наших московских времен. Личное решение Государя о Председателе ИССП и судьбоносное участие бывшего поднадзорного „владимирского затворника“ с едва народившейся его Конторой в предотвращении эксцесса с великими князьями Владимиром и Николаем Николаевичем младшим, говорят о многом. Силушку сегодня Зубатов забрал немалую. Право прямого конфиденциального доклада, как-никак.
Но я — тоже хорош! Понадеялся, что Сергей Александрович все правильно рассчитал. И вдруг: нашла коса на камень. Хотя, стоит ли удивляться? Зубатов ведь никогда жестко не выступал против „ограничений“. Его проект наведения порядка в фабрично-заводской сфере вполне можно рассматривать как первую ступень к переходу самодержавной власти в нечто иное. Без пяти минут европейское, с законосовещательным представительством. Правда, скорее, по германскому образцу, нежели по британскому.
К сожалению, Великий князь этого не желал ни принимать, ни понимать. Для Сергея Александровича самодержавие — основа всего сущего в России. Я ведь помню, как беседы между ним и Эллой на тему возможности англизации наших порядков, парламента и всего прочего, заканчивались для бедняжки слезами.
Не отрицая желательности постепенного сближения с Альбионом в сфере внешних дел, сторонницей чего Великая княгиня до сих пор остается, как и ее царственная сестра поначалу, волевой, упрямый Сергей Александрович категорически отметал любые идеи о народном представительстве „в англо-хартистском стиле“. В чем, в итоге, полностью и безоговорочно его стала поддерживать Государыня. Хотя, вероятно, они и вкладывают в „незыблимость самодержавия“ несколько разные смыслы.
Если для царицы доминантой, догматом видится царственное положение будущего сына, то побудительный мотив для Сергея Александровича более широкого свойства. И дело тут вовсе не в „традиции“. Как человек умный и наделенный широким кругозором, он понимает, что мягкость и склонность к перемене мнений под влиянием окружения со стороны Государя грозят серьезнейшими рисками для судеб Империи. Поэтому, будучи дальновидным и ответственным, во всяком случае на фоне старших братьев, наш Великий князь считал, что возможность дружеского, но в критические моменты последовательного и настойчивого влияния с его стороны на единственный источник власти в государстве, это гарантия для России от внезапных потрясений.
