– Кстати, мне нельзя это вам показывать, – заметила Аманда. – Но я решила, что вам следует знать. Что вы этого заслуживаете.
Наконец Пол поднял на нее взгляд, и она увидела у него на лице такую гамму чувств, что разобраться в ней было практически невозможно.
Если не считать одного.
Облегчение, которое он явно испытал, напомнило ей, как она сама чувствовала себя утром на кладбище.
– Спасибо, – произнес Пол.
В итоге на вокзал меня отвезла мать.
Вообще-то по пути туда за рулем сидел отец, но к тому времени он более чем отдалился от моей жизни, и эта последняя поездка ради меня была предпринята им крайне неохотно. Он предпочел остаться в машине. Якобы для того, чтобы присматривать за служителями, наводящими порядок на привокзальной парковке, но мы оба знали, что настоящая причина не в этом. Нам было просто нечего сказать друг другу и было проще забыть прощание в машине, чем на станционной платформе. Одна только мать проводила меня туда и ждала поезда вместе со мной, так что я всегда считал, что это она привезла меня туда в тот день.
У меня были туго набитый рюкзак и тяжелый чемодан на колесиках, которые громко постукивали на стыках пола, пока мы пробирались сквозь толпу приезжающих и отъезжающих. Помню, как шелестели и моргали механические табло, меняя цифры и буквы у нас над головами, а из громкоговорителей гулко разносились бессвязные объявления. В зале отправления стоял несмолкаемый гомон множества голосов, отражающийся от выложенных плиткой стен. На этом этапе своей жизни я еще никогда не ездил поездом, и чувства захлестывали меня с головой. Помню, как нервничал. Даже боялся.
Но признаваться в этом не стал.
Мы с матерью не заговаривали, пока не оказались на платформе. Поезд ожидался через несколько минут, и мы нашли себе местечко в теньке.
– Билет с собой? – спросила она.
Мне хотелось взглядом показать ей, что мне уже восемнадцать лет и что я не идиот. Но в тот момент я поймал себя на том, что вспоминаю другую поездку, в которой она меня сопровождала – когда мы с Джеймсом ездили посмотреть на мою новую школу и она задала нам примерно такой же вопрос. Адресован он был тогда скорее не нам, и что-то мне подсказывало, что и сейчас тоже – мать спросила про билет, просто чтобы ободрить себя.
– Да, – сказал я.
– Ну конечно же, – произнесла она. – Прости.
Голос ее звучал искренне виновато, но я мог сказать, что она тоже не может собраться с мыслями и полна нервной энергии. Люди ведут себя так, когда переживают из-за чего-то важного, на что они уже не в силах как-то повлиять.
«Тебе не за что просить прощения», – подумал я.
Но промолчал.
Помню, что да, боялся – хотя, если честно, ощущал и некий щекочущий душу подъем. Последние два года оказались для меня очень трудными. Не буду, конечно, перегибать палку: в те нечастые моменты, когда на протяжении всех этих лет я все-таки вспоминал о Гриттене – когда на миг забывал, что все уже забыто, – то всякий раз позволял себе это лишь при одном важном условии: то, что произошло, произошло
Тем не менее, подобно многим из нас, я был неотъемлемой частью всей этой истории, и меня угнетала роль, которую, пусть даже и невольно, я сыграл в произошедших тогда событиях. Знание того, что я сделал и не сделал, с тех давних пор тенью легло на мою жизнь. Стоя на платформе в тот день, я совершенно не представлял, что припасено для меня в будущем – только лишь что я оставляю позади нечто большее, чем собственно Гриттен.
– Не успеешь оглянуться, вот уже и Рождество, – сказала моя мать.
– Знаю.
За эти два года мне удалось скопить кое-какие деньги. Я работал в книжном магазине, брался за любую разовую работенку, которую удавалось совмещать с учебой. Я едва ли признался бы в этом даже самому себе, но цель у меня была только одна, и я сфокусировался на ней, словно лазер. И хотя Рождество и впрямь было уже на носу, возвращаться по этому поводу домой не входило в мои планы.
О чем я тоже тогда не сказал.
Подняв взгляд, я увидел прибывающий поезд: мимо нас медленно прокатили два расшатанных вагона с синими крышами, заляпанные понизу черной грязью, словно всю дорогу сюда проделали не по рельсам, а тащились прямо по раскисшим полям. Люди на платформе уже вскидывали на плечо свои сумки. Я двинулся к ним, чувствуя себя так, словно если немедленно не сяду в вагон, то упущу свой шанс и поезд уедет без меня. Но тут мать тронула меня за руку. Когда я обернулся на нее, то сразу понял по выражению ее лица, что она уже знает то, что я так и не высказал вслух. Что теперь она очень долго меня не увидит. И что она уже с этим смирилась.
– Я люблю тебя, Пол, – тихонько произнесла моя мать. – Следи за собой.
– Обязательно.
– И ради бога, обними свою маму!
