На середине занятия по ПДП были прерваны, и нас повели в учебный класс, который с утра оборудовали неведомыми плакатами и диаграммами.
У входа мы расписывались в амбарной книге и получали на руки маленькую брошюру, отпечатанную на рыхлой желтоватой бумаге: «Памятка солдату по противоатомной защите».
Из этой памятки и велеречивого рассказа подполковника с неведомыми эмблемами на погонах мы твердо уяснили, что советскому воину атомный взрыв практически не страшен.
Надо только умело надевать противогаз, пользоваться химкостюмом, носить специальную накидку. Но главное, что надо отработать до автоматизма, – умение ложиться к атомному взрыву ногами.
Когда занятия окончились, я попросил разрешения обратиться к подполковнику и спросил:
– А почему же так много жертв и разрушений, товарищ подполковник, в Хиросиме и Нагасаки?
– Ты в Японии был?
– Никак нет.
– Это отсталая страна, там почти все дома из бамбука. Понял? А что до жертв, так тогда люди не знали, как надо ложиться в случае взрыва.
Я вышел сраженный незыблемой военной логикой.
Наконец прозвучал отбой атомного нападения, но мы еще километра два бежали, выходя из зоны поражения.
– Отбой! Снять противогазы.
На перекрестке дорог нас ожидает посредник, офицер-химик. Он проверяет, не вынули ли мы клапана из противогазов, чтобы легче дышать.
У нас все в порядке, и он с явным неудовольствием черкает что-то в своей книжечке.
Опять двигаемся бодрым шагом. Я подхожу к наводчику и цепляю артоскоп рядом с прицелом.
– Зачем это, товарищ сержант?
– Сейчас поймешь. Вот оно, стрельбище, на котором мы уничтожали и днем и ночью несметное количество предполагаемого противника. Ждем команды.
– Противник справа, – заливисто командует посредник. – К бою!
Мы прыгаем в заранее приготовленный окоп. Беру РП, откидываю сошники, закрепляю на бруствере. Поднимаю крышку приемника.
– Ленту!
Второй номер подает ленту, утапливаю патрон, закрываю крышку, передергиваю затвор.
Внезапно на поле возникают ростовые мишени.
Совсем неглупый человек придумал мишени – ростовые, поясные, с плечами и головой.
Они появлялись перед нами в зыбком мареве рассвета, в солнечный день, в наступающем полумраке ночи.
Они стояли и передвигались. И мы били по ним из всех видов оружия.
А когда настал тот самый день, то мы не видели людей, а только их силуэты, ростовые, поясные, по плечи…
И били по ним так же точно, как на стрельбище.
Но это я понял значительно позже.
Посредник далеко, на правом фланге. У меня три короткие очереди по три патрона в каждой. Ловлю в прорезь первую мишень.
Та-та-та.
Мишень разворачивается.
Вторая.
Третья.
– Посредник, – шепчет второй номер.
– К пулемету, – командую наводчику, а сам прижимаюсь глазом к артоскопу.
– Зачем артоскоп? – строго спрашивает майор.
– Пулемет новый, получили два дня назад, проверяю работу наводчика, товарищ майор.
– Молодец.
Он что-то записывает в книжку. Мы отстрелялись. Проверили наличие патронов. Все в порядке.
– Становись! Бегом, марш! Я не говорю ребятам, что осталось не больше десяти километров, чтобы не расслаблялись.
Мы бежим, идем быстрым шагом, снова бежим. Вот он, самый последний километр.
– Взвод, бегом! Они бегут из последних сил, тяжело дышат, но все равно сбиваются в кучу. Строй скомкан. Теперь не до него. Главное – результат.
Вот они, ворота.
Мы вбегаем в них кучно, плечом к плечу.
Чуть поодаль нас ждет начальство.
– Взвод! – командую я. – Подравняйсь!
Из кучи людей возникает подобие строя. Я иду докладывать заму по боевой подготовке.
– Молодец, – говорит он, – до отбоя свободен.
Я поднимаюсь к себе в роту. Дежурный принимает у меня оружие.
– Ну и грязный же ты.
Отправляюсь в роту обслуживания к Сашке. Его дневальный отпирает мне душ. Я тру обмундирование намыленной щеткой. Течет грязная вода. Я продолжаю полоскать и снова тереть щеткой форму, пока она не становится чистой.
Потом чищу сапоги и моюсь сам. Усталость берет свое, и на лавочке под теплыми струями я засыпаю.
И сон мой, звенящий и зыбкий, как вода, льющаяся на меня, переносит меня в Гагры, на набережную. Я иду с Мариной, солнце, магнолии, а в огромном репродукторе женский голос поет:
И музыка все громче и громче. Я открываю глаза. Передо мной сидит Сашка, а рядом радиола поет модную в те времена песню.
Через два дня Сашка демобилизуется. Дома его ждет мать, вагоновожатая в трамвайном парке, и две сестрички. Их надо ставить на ноги. А без мужской руки дом сирота.
Мы ужинаем с ним. Форма моя высохла. Одеваюсь, иду в роту.
От здания штаба мне навстречу идет трубач, который должен трубить отбой.
На рассвете он сыграет «подъем», и начнется новый день апреля 1953 года.
Я больше не встречал длинноволосого музыканта, потому что уехал с улицы Москвина. Живу я сейчас совсем в другом месте, и из окна виден скучный холодный двор.
