– Может, никакого смысла никогда не было? – спрашивает Клэр, глядя в окно. Занавески так и висят в прачечной, и рама выглядит провалом в стене, за которым – холодный подводный мир с зыбкими зеленоватыми отсветами от проплывающих мимо субмарин.
Скорее всего, обращается она совсем не ко мне, но я все равно киваю:
– Понятное дело.
Клэр морщится и отставляет кружку.
– Скажи мне, что все будет хорошо.
В темноте ее глаза кажутся черными.
– Все будет хорошо.
Она качает головой:
– Так, чтобы я поверила.
Я ставлю свою кружку на тумбочку, придвигаюсь ближе и опускаю ладони Клэр на плечи. Она выпрямляется, глядя мне в глаза. Словно это я должен сообщить ей нечто важное с того света.
– Все будет хорошо, Клэр.
Она улыбается уголком рта и кладет ладони мне на виски. Руки у нее теплые и пахнут сигаретами и растворителем.
– Я тебя люблю, Тео.
Закрыв глаза, я киваю. Мы сидим так немного, пока я не чувствую, как ее плечи под моими руками становятся мягкими и расслабленными. Ее пальцы поглаживают мои выбритые виски, зарываются в волосы на макушке. Чувство пустоты под ребрами исчезает.
Засыпая, я глажу ее по голой голове и думаю, как она всегда чувствует, когда нужно прийти.
–
2 –
Когда я проснулся, Клэр уже ушла. В ярком утреннем свете паркет кажется желтым. На стеклах – серые подтеки от прошедших дождей. Окна здесь не мыли уже… да их вообще никогда не мыли. По крайней мере – не я.
Вставать не хочется. Я тянусь за сигаретами. Кружки с тумбочки исчезли вместе с Клэр. Кажется, даже запах с подушки она забрала с собой. Скорее всего ей не нравится вспоминать такие моменты слабости. Или это ее способ поддерживать относительный порядок в квартире.
Я рассматриваю сероватый потолок сквозь клубы сизого дыма. Бывают такие дни, когда просыпаешься с уже готовыми претензиями к миру. Я не помню, что мне снилось, но я чувствую себя раздраженным. Будто всю ночь слушал чью-то пустую болтовню.
В таком настроении лучше никого не видеть. Да и не хочется, если честно. Не хочется даже просто принимать вертикальное положение. Спина прирастает к простыни, подушка вцепляется в затылок. Сложно поднять руку, чтобы донести сигарету до рта.
Квартира уже живет своей жизнью. Кто-то топает по коридору, стукается о тумбочку за поворотом, ругается. Кто-то играет на фортепиано в гостиной. Кто-то болтает за стенкой. У Клэр?
Я набрасываю на себя халат, открываю окна и, оставив дверь распахнутой, выхожу в коридор. Здесь все так же сумрачно, несмотря на ясный день. За это я его и люблю. Этот коридор – словно артерия в теле нашей квартиры, ведущая к самому сердцу – кухне. В кухню чаще всего приходят самые свои. Готовят, изредка бьют чашки, варят кофе, спорят, курят, рассевшись на подоконниках и свесив ноги в окно. Иногда трахаются. Хотя я бы не стал – на столе постоянно полно крошек, потому что Клэр ест за ним круассаны по утрам и бросает сухие хвостики там же, рядом с пустыми чашками.
Дверь к Клэр закрыта. Я не стучу, просто иду дальше.
Ванна занята. Во рту гадкий привкус после вчерашнего сладкого какао с ромом и сигарет. Хочется прополоскать горло, не говоря уже о том, чтобы почистить зубы, и я иду в кухню. Оттуда уже пахнет кофе. С кардамоном. Значит, сварила его не Клэр.
Проходя мимо зеркала, я бросаю на себя быстрый взгляд. В этом бархатном темно-зеленом халате с вышивкой я мог бы напоминать какого-нибудь шейха, но из-за роста и худой шеи под длинными каштановыми кудрями и похожу скорее на мальчика из гарема. Я усмехаюсь себе уголком рта и закуриваю.
– Стой!
Я не успеваю переступить порог. Мишель стоит ко мне спиной, вытянув руку со смартфоном. Я знаю, что она слегка улыбается, самыми уголками рта. Хотя голос звучит серьезно.
– Назад. Ещё. Тео, ты все ещё в кадре.
Я пячусь, пока не натыкаюсь затылком на бра. Металлический тюльпан кусает меня острым лепестком за затылок. Маленький укол – и накопленное раздражение с шипением вырывается наружу.
– Голод важнее сторис, – я врываюсь в кухню, как монголы в Китай. Мишель капитулирует. Только громко цокает языком. Она в широкой, расшитой бисером тунике. Солнце путается в стеклярусе и золотых нитях. Из-под туники торчат длинные загорелые ноги. Мишель шлепает босыми ногами по грязному паркету и усаживается на подоконник.
Смахнув пепел в мойку, я аккуратно пристраиваю сигарету на металлический край и принимаюсь умываться.
– Сегодня вас приветствует утренний Тео во всей красе, – Мишель наводит на меня камеру. Я понимаю это по голосу. Ее «голосу для камеры». Вода течет по запястьям, в рукава халата, капает с подбородка. Не оборачиваясь, я показываю в камеру фак. Мишель хохочет.
– В кибер-будущем ты бы воткнула себе глаз-камеру, чтобы все сразу транслировалось в сеть? – я промокаю лицо тонким кухонным полотенцем и смахиваю с подбородка пару сухих хлебных крошек.
Мишель снова смеется и пожимает плечами.
– Тебе то что? У тебя даже инстаграма нет.
– А зачем? Мишель, кофе!
Но джезва уже извергается на плиту, заливая слабый огонек конфорки, затапливая все черным, пузырящимся.
