— Синьора, скажите Бенджи, что я не специалист по Данте. Данте — обширная область, которой сотни ученых посвятили свою жизнь. Данте начинен богословием, буквально начинен. А я плохо знаю богословие. Мне будет стыдно. Такой блестящий мальчик, как ваш сын, будет все время задавать вопросы, на которые я не смогу ответить.
Вид у синьоры Матера был убитый. А я не выношу, когда итальянская мать из-за меня убивается.
— Синьора, когда по воскресеньям вы ходите в церковь?
— К семичасовой мессе. В половине девятого уже надо продавать воскресные газеты.
— В воскресенье у меня уроки с десяти сорока пяти. Вам будет удобно, если я приду посидеть с Бенджамино в девять часов утра?
— Grazie! Grazie![66]
— Но никаких уроков. Никаких денег. Просто поболтаем.
Я был точен. В магазине уже толпились покупатели, пришедшие за воскресными газетами из Бостона и Провиденса. Роза выскользнула из толпы и провела меня в дверь, соединявшую магазин с квартирой. Приложив палец к губам, она показала на комнату брата. Я постучал.
— Войдите.
Комната была маленькой и чистой, как корабельная каюта. Бенджи сидел, скрестив ноги на подушке в изголовье кровати. На нем был ловко сшитый капитанский китель с серебряными пуговицами. На коленях лежала чертежная доска: комната была и мастерской. Вдоль трех стен тянулись полки; до левой и правой Бенджи мог достать своими длинными руками. Я увидел словари и разные справочники, пачки клетчатой бумаги для составления головоломок. Бенджи был очень красивый парень, с крупной головой и вьющимися каштановыми волосами; лицо освещали сарацино-итальянские глаза и улыбка Матера. Если бы не увечье, он был бы необычайно высок. Благодаря твердому взгляду и глубокому басу он выглядел старше своих лет. Для меня в ногах кровати было поставлено кресло.
— Buon giorno, Benjamino![67]
— Buon giorno, professore[68].
— Вас огорчает, что мы не будем читать Данте? — Он промолчал, но продолжал улыбаться. — Вчера утром я как раз думал о Данте. Поехал на велосипеде полюбоваться рассветом с мыса Брентон, и
— Вы знаете, откуда это?
— Из начала «Чистилища».
Я оторопел.
— Бенджамино, все вас зовут Бенджи. Для вас это как-то слишком просто, по-уличному. Разрешите звать вас Мино? — Он кивнул. — Вы знаете еще какого-нибудь Мино?
— Мино да Фьезоле.
— А от какого, по-вашему, имени это уменьшительное?
— Может быть, от Джакомино или Бенджамино.
— А что значит Вениамин по-древнееврейски?
— Сын моей правой руки.
— Мино, у нас получается что-то вроде школьного экзамена. Надо это прекратить. Но я хочу на минутку вернуться к Данте. Вы когда-нибудь пытались выучить отрывок из Данте наизусть?
Читатель, возможно, осудит меня, но для преподавателя одна из самых больших радостей — наблюдать, как блестящий ученик демонстрирует свои знания. Все равно что пустить по кругу молодого рысака. Хороший ученик этому радуется.
Мино сказал:
— Не очень много, только знаменитые отрывки вроде Паоло и Франчески, Пии и еще кое-что.
— Когда графа Уголино заперли в Голодную башню вместе с сыновьями и внуками и много дней держали там без пищи, — что, по-вашему, означает этот спорный стих: Poscia, più che'l dolor, potè il digiuno?[70] — Мино смотрел на меня. — Как бы вы это перевели?
— Тогда… голод… стал… более властен… чем горе.
— Как, по-вашему, это понять?
— Он… их съел.
— Многие выдающиеся ученые, особенно в последнее столетие, считают, что это значит: «Я умер от голода, который был сильнее даже моего горя». А что дает вам повод думать так, как вы сказали?
Лицо его выражало страстную убежденность:
— Потому что весь отрывок говорит об этом. Сын сказал отцу: «Ты дал нам эту плоть; теперь возьми ее назад!» И все время, пока он говорит — там, во льду на самом дне Ада, — он гложет шею своего врага.
— По-моему, вы правы. Ученые девятнадцатого века не желали признать жестокую правду. «Божественная комедия» была переведена в Кембридже, штат Массачусетс, Чарльзом Элиотом Нортоном, а потом еще раз Генри Уодсвортом Лонгфелло, с примечаниями, и братом Томаса Карлейля в Лондоне; и все они не пожелали прочесть ее так, как читаете вы. Из этого следует, что англосаксы и протестанты никогда не понимали вашей страны. Они хотели сладости без железа — без знаменитого итальянского terribilità[71]. Прятались, отворачивались от жизни с ее многообразием. Разве вы не встречали людей, которые делают вид, будто с вами ничего не случилось?
Он внимательно смотрел на меня, но ничего не отвечал. Я улыбнулся. И он улыбнулся в ответ. Я засмеялся. Засмеялся и он.
— Мино, чего вам больше всего не хватает из-за несчастья с ногами?
— Я не могу ходить на танцы. — Он покраснел. И мы оба расхохотались.
— Ну, а если бы вы потеряли зрение, чего бы тогда вам больше всего не хватало?
Он задумался:
— Что не вижу лиц.
— А не чтения?
— Для чтения есть заменители, а человеческих лиц ничто не заменит.
