Теория айсберга полностью

Но как я смог бы определить себя сегодня? Я больше не занимался серфингом. Я больше не буду учиться в школе, потому что со следующего года перехожу на другую ступень. И даже собственную фамилию мне теперь не удавалось правильно произнести. А-а-ааффш-ш-ри-ф-ф-т. Не выговоришь. У меня это получалось так, будто я чихал с открытым ртом.

То, что определяло меня сегодня, на самом деле уже не было ни моей личностью, ни принадлежностью к чему-то, ни даже моими пристрастиями. Мне казалось, что самую мою суть составляло не то, кем я был раньше, а то, кем я хотел стать. Самым честным ответом на вопрос мсье Эрейра был бы такой: «Кто я? Подросток, который хочет изменить свою жизнь. И больше ничего».

Всё это еще никогда не поднималось на поверхность моего сознания. До меня это постепенно дошло, пока я ехал по узким, плохо заасфальтированным улицам Фижероля. После несчастного случая все хотели, чтобы я снова стал прежним Ноем. Но в конце концов я понял, что это не то, чего хочу я – я сам. У меня не было ни малейшего желания оставаться прежним, всё тем же – как Жипе, который навсегда останется Жипе. Нет. Моей целью было стать кем-то другим. Развиваться. Расти. Учиться.

По совету мсье Эрейра я отправился в библиотеку, чтобы найти себе там спокойное место для работы. Дома писать было уже совершенно невозможно – мама каждые три секунды меня дергала, Адам часами нежничал с Гвендолин по телефону.

Я зашел к мадам Камон. Она, похоже, удивилась при виде меня – сегодня же не суббота. Я спросил, может ли она выдать мне читательский билет. Хорьчонок у нее на голове затрясся от радости, а на ее лице расцвела широкая улыбка.

– Ну конечно же, Ной, – сказала она всё таким же глухим, но внезапно чуть дрогнувшим голосом.

Я поднялся наверх, устроился за столом, вспомнил всё, что говорил мне мсье Эрейра про фокусировку, про первое лицо, про использование настоящего времени в повествовании, – и принялся писать. Писать, писать и писать – ведь это же правило номер один, правда?

После двух часов сосредоточенной работы я вышел на улицу. В рюкзаке у меня лежали пять новых страниц и библиотечная книга с заманчивым названием: «Основные правила повествования» Альберта Кнопфа. Я втиснул ее рядом с двумя томиками, которые дал мне мсье Эрейра.

Выйдя из библиотеки, я пошел за своим велосипедом, который оставил на площади Клерк, и мимоходом взглянул на террасу кафе «Летчики-асы». Там, ссутулившись и глядя вдаль, сидел маленький человечек с кружкой. И хотя на глаза у него была надвинута кепка, я его мгновенно узнал, и внутри у меня что-то екнуло.

Это был мой папа.

Папин рабочий день начинался рано. Он выходил из дома в пять утра. С завода уходил в два часа дня. А домой возвращался около шести вечера. Я никогда не задумывался над тем, что он делает с двух до шести. Четыре часа свободного времени, принадлежащих миру, в котором не было нас – мамы, брата и меня.

Я медленно подошел к его столику и, набравшись смелости, отодвинул стул напротив него и сел. Папа не сразу заметил мое присутствие, прошло секунды две или три до того, как он поднял голову. Я не увидел на его лице привычного выражения – как будто его всё достало и всё бесит. Обычно-то было достаточно малейшего предлога, чтобы он завелся с четверти оборота, и чем дальше, тем сильнее злился и тем громче орал. Но в тот день я увидел на его лице только усталость. Усталость, к которой, может быть, примешивалось немного стыда.

– Ной… – вздохнул он.

– П-папа…

Как ни странно, мы еще некоторое время посидели, ничего больше не сказав. Меня охватило какое-то новое чувство, и я не мог подобрать для него подходящего слова. Мне хотелось спросить у папы, давно ли он здесь сидит. Сколько часов, сколько дней, сколько лет. Но я не произнес ни слова.

Я снова вспомнил, что говорил мсье Эрейра. Можем ли мы знать что-то о других? Кто они на самом деле. Вдруг оказалось, что я в этом уже не уверен. Может быть, мы довольствуемся тем, что живем бок о бок с ними, встречаемся, общаемся, но так их и не знаем.

Папа слабо улыбнулся и спросил, не взять ли мне чего-нибудь попить.

– Я б-бы выпил к-колы, – ответил я.

Он поднялся, сходил в бар за бутылкой колы и поставил ее на стол передо мной.

– Знаешь, – сказал он, – когда мне было столько лет, сколько тебе сейчас, я не хотел работать техником на шинном заводе. Меня интересовали машины. Я мечтал стать гонщиком.

Я удивился. Он никогда мне об этом не рассказывал. Хотя он вообще никогда не рассказывал мне о себе. Я впервые услышал, как он вспоминает молодость.

– А потом на заводе освободилось место, – продолжал он. – Я узнал об этом от твоего деда. И устроился на завод, сказав себе, что это временно. Всего на несколько месяцев, пока не накоплю денег, чтобы купить себе машину и уехать из Фижероля. «Форд мустанг» 1971 года. Продавался в гараже у Кастеня. Весь черный, с родными колесами и восьмицилиндровым двигателем. У инспектора Гарри была такая машина. Я тогда спал и видел только ралли и гонки.