— Сиверин мне всё заранее, ещё дома всё объяснил, до поездки на его дачу, чтобы не задавала, когда до дела дойдёт, ему под руку, разные вопросы. Он сказал, что будто бы рецепт изготовления доллара ему пришлось несколько усовершенствовать. Однако абсолютно надёжным остаётся только классический способ, потому что изготовленные по старинному рецепту доллары действуют на людей неотразимо. Для этого надо было наловить лягушек, содрать с них кожу и натянуть её, прибивая гвоздиками или булавками на специальные осиновые дощечки. Затем брали собачий кал и замачивали его в водке. Когда собачье дерьмо раскисало, его растирали в сметанообразную массу. Лягушачью кожу, набитую на дощечки и собачью сметану хранили до определенного момента. Заранее на такой случай приглашали парочку ведьм, поили их хмельным зельем и кормили жареной свининой. И в бурную ночь, когда полнолуние, а по небу бегают тучи: то, открывают то, закрывают луну, нужно намазать лягушачью кожу, набитую на дощечки сметаной из собачьего кала и разложить эти дощечки на крыше бани, а в самой бане, чтобы в тот момент пьяные и голые ведьмы пели псалмы и прославляли Иисуса Христа… И тогда дьявол являет лик свой. И в этот момент происходит великое таинство: лик дьявола экспонируется на лягушачью кожу, и получаются самые, что ни на есть, настоящие доллары. И власть этих долларов над людьми безгранична.
— Теперь понятно… Вместо парочки ведьм Сиверин брал тебя одну, но с зеркалом.
— Зеркало он прибивал к потолку бани.
— А вот чем он заменял собачье дерьмо? Он ведь такой брезгливый, наш Васечка!
— Он говорил, что только у двух живых существ на белом свете поджелудочная железа вырабатывает фермент трипсин, необходимый для обработки лягушачьей кожи. Это у собак и у голубей. Голубиный помёт он настаивал на тройном одеколоне…
— Ну и куда потом девали эти ваши доллары?
— Утром приходил Агеев и всё доллары покупал.
— Вот! Теперь я знаю, как спасти Василия и вытащить его из тюрьмы.
Наверно любовницу можно определить как женщину, острее всех сознающую безнадёжное одиночество собственного «я» и в мире, и меж людьми. Как натуру, реагирующую гораздо больше на не поддающиеся учётам совести факторы, нежели на весомые факты. Любовница даже в дружбе и в любви ощущает неуловимый привкус антипатии, отдаляющий каждого человека от ей подобных, и составляющий щемяще-ничтожную тайну её индивидуальности. Она способна ненавидеть даже собственные идеалы, ибо они представляются ей не целями, а капризами, продуктами разложения её идеализма.
Любовнице претят, мужчины и женщины, предпочитающие брачное ложе — она чурается их с тем же робким превосходством, которое отличает ребёнка от взрослых, умирающих на полжизни раньше неё. Нежная любовь и развратная страсть — материя в свете идеи, есть для любовницы «наказание жизни».
Однако для Сиверина дело этим не кончалось. Он представлял, что подлинное единство всех стихий: воздушной, огненной, водной — есть место всех растущих вещей, в том числе и нежной любви, и развратной страсти — было для него то, что он называл «магией». Магия же трактовалась у него как деятельность не только чувственная и не только разумная, но такая, в которой уже погасло различие чувственности и образа. Наконец магия имеет у него своим продуктом «видимость».
Теорию этой видимости Сиверин представлял себе довольно тонко. Это не есть ни субъективное явление, и уж, конечно не чувственность, но это не есть также продукт только одного разума и только одного объекта. Это — и не субъективный и не объективный, а судебный процесс, так же как и душа, тоже не есть она только субъективная, или только объективная однородность.
Однако Света и Валя теорию этой видимости не признавали. Они считали, что любовь — это когда всё-таки нужно приехать на вокзал, где он тебя так поцелует, таким прощальным и жадным поцелуем, что непременно свернёт шею, потом, полуживую, затащит тебя же в пустое купе и проймёт сквозь и через так, что поймёшь — любовь не суперфлю, не гипербола, а вес и мера, да и своё плутовство, в тот момент, ты красотой не прикроешь, и себя ничем не уверишь, что именно ты — его любовница.
— Не пойму, у нас с тобой было что-нибудь или нет?
— Я и сама не пойму.
— Но тебе как кажется?
— Кажется, было.
— Или это только кажется?
— Приехали мы на вокзал или нет?
— Всё решено! Завтра беру машину и сразу еду к тебе.
— Ах, — пьяная улыбка, — ты ко мне приедешь.
— Я не к тебе приеду.
— Ты же сказала, что приедешь.
— Я просто тебя заберу, и мы поедем к Агееву.
— Зачем?
— Отвезём Агеева в больницу. Раз он колдун, то пусть он спасёт нам Соколова.
— Какая ты умница! Дай я тебя поцелую. Я поняла: если Соколов не умрёт, то Василий не будет осужден как убийца.
И вдруг им в насмешку тут представилась, что Соколов уже умер. Картина смерти появилась такой ясной перед газами, они как будто, даже, очутились в больничной палате, что может быть, поэтому всё даже показалось чуть-чуть нереальным. Уж очень натурально, мёртвым он там лежал.
