— Я очень, согласен с вами. Мы всё время кого-то ждём…Однако, свобода, для меня… всё-таки была и остаётся самой нежной любовницей. Она иногда, совсем неожиданно, как фокусник из рукава, способна одаривать человека ощущениями такой интимности, которая почти что несовместима с его самочувствием на публике, на вернисаже. Такие дни стоят! А я, вместо того, чтобы слиться с природой в осеннем экстазе, припёрся на эту выставку. Потому что, обещал! Вот у меня и была кислая физиономия, как вы верно сейчас вспомнили.
Сиверин говорил медленно, а сам пристально и нежно глядел ей прямо в глаза. И она, не отводила от него своих глаз, а наоборот, вспыхнув, держала его взгляд своим взглядом, совсем открыто, нагло, вызывающе, и с удовольствием.
— В чём собственно вы со мной согласны? Я не понимаю. Это, просто муж отдал мне своё приглашение и попросил сходить на выставку. Посмотреть. Может, что понравится, или так. Подойдёт…
— Ну и как? Что-то вам понравилось?
— Понравилось. Но покупать не буду. Возьму даром. Правда, ненадолго.
В три часа утра Сиверин вызвал такси и отправил Катю домой, потому что жена должна быть дома, а не где-то там, у подруги, или ещё где, особенно в тот день и час, когда муж прилетает из Москвы.
Потом он сразу уснул, но сон был какой-то беспокойный и суетливый, а в итоге, под утро, вдруг, кто-то угрюмо и отчётливо сообщил Василию Сиверину, его же собственным голосом следующее: «Тебя преследует женщина. Она хочет тебя убить».
Сиверин тут же проснулся и попытался припомнить весь вчерашний вечер. Быть может, что-то действительно произошло не так. Что-то необычное, а он не обратил внимания, упустил. Случается же, что он, или другой человек, иногда делает такое, что с виду, или со стороны, должно показаться совершенно бессмысленным, а он, или тот, другой, этого не заметил и не придал значения.
Сиверин даже попытался представить какой-то образ-опору своей убийцы, уже не для себя лично, ибо он-то уж знал, что это будет женщина, а как бы для всех остальных… но представились почему-то, сразу, Катерина и Колмогоров. Они стояли возле галкинской картины «Смерть и симметрия любви», причём Катя оглядывалась куда-то вниз, в угол, и что-то нашептывала Колмогорову.
Сиверин стал вспоминать, что на картине, возле которой они стояли, была изображена ночь… луна, кладбище и мужик в белом, исподнем, с лопатой. Мужик закапывал, пустую могилу.
Почему пустую?
Потому что уже заколоченный гроб находился поодаль. На крышке гроба лежал молоток, и горела свеча…
Точно!
Свеча горела всё время.
До трёх часов.
Потом он проводил Катю, потушил свечу и уснул.
Утро.
Суббота… кто не вырвался вчера из города, тот не проснулся утром в тайге, и не помолился солнцу, как язычник, не растворился, как колдун, в лесных туманах и ожиданиях нового дня. Именно в тайге, утром, раскрывается новый день, он тайно изобилует необузданными событиями, он, как лучами солнца, будет пронизан взглядами, пропитан противоречивыми чувствами, проверен самыми разными словами, приручен сладкими поцелуями, сжат как вздох, втиснутый в другой вздох…
Сиверин вздохнул, пресёк свои размышления и открыл глаза. Он резко отбросил одеяло, спустил ноги с кровати, сел, потом раскачался, с раскачки встал и ушёл в туалет.
Вернулся он в спальную комнату уже из кухни и с мокрой тряпочкой в руке. Этой тряпочкой он протёр поверхность на журнальном столике. Оставил только недопитую бутылку шампанского и открытую коробку шоколадных конфет, а фужеры, большое блюдо с остатками фруктов, огрызками, огарком свечи и другим мусором, который он смел со столика, ещё пепельницу, полную окурков — забрал, и всё отнёс на кухню.
Вскоре снова вернулся и раздвинул шторы, и открыл окно. Безрассудно, он взял со столика бутылку шампанского, сделал глоток из горлышка, поморщился, пошёл в туалет и стал лить шампанское в унитаз, и смотреть, как оно пенится. Потом ушёл на кухню, выбросил, пустую бутылку в помойное ведро, туда же вытряхнул окурки из пепельницы и объедки с блюда. Вымыл посуду и пепельницу, но чувство какой-то неразберихи в душе осталось.
Тогда он открыл холодильник и достал от туда бутылку водки, банку маринованных огурцов… Посмотрел на бутылку, на огурцы, подумал и убрал, то и другое назад, в холодильник. Пошёл в ванную и включил душ.
Он уже стоял под душем минут десять: вымыл с шампунем голову, а потом, пробовал разную воду: то совсем холодную, то потеплее, но ничего и не мог понять.
Такая подлость! Обнимал ли он её? Или, наоборот, он её всё время отталкивал? Держал за груди. А вот ладони её, отвратительно, всё это время были на его ягодицах! Это точно.
Столь откровенным и ненавистным показалось теперь это место для её рук…что врождённое внутреннее ощущение гармонии и симметрии, которое он настойчиво предполагал понимать морально и жизненно, воплощая его внутри себя, и при помощи энтузиазма, доводя до совершенного понимания — пукнуло.
Что же ему нужно всё-таки сделать?
Наконец он выключил воду, вытерся полотенцем.
