Поблагодарив и проводив отца, я занялся бытовыми делами. Что-то стирал, убирал, параллельно готовил, отправлял в мусорку ворохи старых распечаток, скача на одной ноге из комнаты на кухню и обратно. Выдраил я квартиру порядочно. Потом созвонился с мамой и презентовал ей повод для разговоров на целую неделю — рассказал про иногороднюю студентку Марию Шагину. Реакция ее оказалась скорее рациональной, чем эмоциональной. Порадовалась за меня, что прервал я все-таки свою аскезу. Получился, в общем, забавный разговор, в который то и дело вмешивалась озорная Аленка.
В хорошем расположении духа я уселся за компьютер. Какое-то время шнырял в интернете, читал почту, рассылки, новости. Вернулся на рабочий стол, возился с файлами, в которых сохранял заметки и списки нерешенных задача, наткнулся на обрывочные заметки об алгоритме учителя, сохраненные, подвешенные в пространстве кусочки кода. Так, мало-помалу, мысли мои вернулись к заброшенной моей квантовой нейронной сети.
Давно я к ней не притрагивался. С того момента, как закончил обучающую последовательность и продемонстрировал результаты министерской комиссии, я не удосужился даже поразмышлять как следует над алгоритмом. И речь тут шла не только в необъяснимом свойстве сети связывать и распознавать образы. У меня уже мелькала мысль, что кубиты мои, вероятностный, квантовый подход к состояниям, неуловимо напоминали мне Азаров лабиринт вероятностей с размытым множеством путей, зависящих от решений и поступков. В нейронной моей сети функция времени исполняла роль арбитра, принимающего решение о выборе состояния, исходя из динамики изменения его вероятности в зависимости от входных данных. Не совсем прямой была аналогия, но Азар, Никанор Никанорыч и Лилиана делали нечто похожее, выбирая, подтасовывая, манипулируя. Правда цели у них при этом были собственные, глобальные, трудно выражаемые математически.
Переключился я на мысли о том, чего же добивались мои Мойры, ведь после последних разговоров цели их затуманились, расплылись и вывернулись наизнанку. Мораль по-прежнему не очень хорошо сращивалась в моей голове с наукой, хотя и не мог я отрицать, что человек непрерывно, на протяжении долгой своей истории реконструировал моральные правила, одевая их в новые одежды, формализуя и переформулируя. И грешили этим не одни только религиозные деятели и философы. Вполне себе ученые люди, взять хоть того же Вейцзеккера. Вернулся я к разговору Зигфрида с Отто Ханом в копенгагенском кафе. Говорили они о цели, о том, что у познания, естественно-научного или нравственного, была цель, итог. И помимо защитной своей функции, Мойры подталкивали меня к этой второй, еще не открытой мне цели.
От звонка в дверь я подскочил. Монитор давно погас, я обнаружил, что просидел в задумчивости около часа. За окном уже начало темнеть. Я машинально разбудил компьютер. Оказалось, что успел я открыть среду программирования и код квантовой сети.
Приехала Маша. Она была румяная, с улицы, с большой сумкой. Заезжала она в общежитие, виделась с Ольгой, той самой, которая вместе с Григорием первой явилась мне на выручку. Мы поцеловались, я почувствовал прикосновение ее холодной щеки. Я помог ей снять шубу, она скинула ботинки-тракторы и осталась в красном шерстяном свитере с высоким воротом под подбородок. Мы обнялись несколько смущенно, все-таки недельные расставания на этапе привыкания имеют свойство несколько увеличивать дистанцию.
Состоялся у нас ужин, не то, чтобы особенное мы что-то ели, но принято так, с ужином. Мы открыли бутылку красного вина, и пили, поглядывая друг на друга и улыбаясь.
Вышло у меня наблюдение о времени, когда люди только узнают, притираются друг к другу. Это не касается брака, когда покровы сбрасываются и человек предстает в настоящем, бытовом виде. Слышал я, что есть пары, в которых девушка или парень долгие месяцы "держат марку", ведут себя неестественно, в соответствии с выдуманным каким-то книжно-киношным образом. Истории такие заканчиваются обыкновенно разочарованием, отчужденностью и разрывом. Нельзя долго прикидываться кем-то другим, непременно наступает откат, особенно в личной жизни, от которой и хочется-то по большому счету близости, открытости и тепла.
Увлекся я снова философствованием, а хотелось мне только сказать, что с Машей мы находились в стадии отношений, когда вроде бы рано еще судить о совместимости; все-таки присматривались мы друг к другу, а значит, неосознанно пытались как-то приукрасить себя, выставить в лучшем свете. Получается это у одних лучше, у других хуже, мы тоже невпопад шутили или выдавали чересчур категоричные суждения, мало пригодные к настоящей жизни. Так, шаг за шагом, возвращали мы состояние больничной нашей близости, диковатые и смущенные, однако отчетливейше притягиваемые друг у другу.
