Он даже не стал спрашивать о подробностях произошедшего, не стал сейчас возвращать всех участников к трагическим событиям. Наоборот, посадив Вику в машину, попросил отца отвезти их к ним, в Москву, подальше от злосчастного места. Отец хранил молчание. По его виду ничего нельзя было определить, но Арсений не сомневался: Павел Тимофеевич переживает не меньше. Слишком уж он привязался к маленькому человечку, которого теперь вдруг не стало. «Не стало»… Как вообще возможно понять, принять, поверить, если еще утром он бодрый и здоровый заливисто хохотал своим заразительным смехом. Следовало держаться вместе. Несколько раз звонила Нонна Алексеевна, но по телефону ей сообщать ничего не стали. Значит, предстояло посвятить еще и ее, что само по себе было непросто.
Бабушка, как ни странно, отреагировала относительно спокойно. Вероятно, за то время, пока она дожидалась в одиночестве мужа и сына, многое успела передумать, предугадать своей чуткой женской интуицией. Но и в доме родителей находиться было тяжело. Внезапно свалившееся горе придавило к земле непомерным грузом. Хотелось вырваться из-под непосильного гнета, невыносимой боли, взять тайм-аут, передохнуть хоть несколько минут. Они с Викой вышли из дома, сели в машину и бесцельно катались по Москве, пытаясь спрятаться от ужаса действительности. Но это была лишь иллюзия, убежать от себя не получалось.
Пока они колесили по улицам субботнего города, позвонил Антон. Какие слова можно найти в такую минуту? Никакие доводы и соболезнования неспособны даже на мгновенье облегчить страдания. Наоборот, каждое лишнее напоминание и каждое вовлечение нового человека лишь усугубляло ощущение возникшей пустоты. Но не позвонить он не мог. Предложил любую помощь, которую только в силах был оказать, но Арсений, формально поблагодарив друга, прервал тягостный разговор.
Дорога, выбираемая скорее случайно, нежели осознанно, завела их в конце концов на Воробьевы горы. Козырев остановил машину возле смотровой площадки, и они вдвоем подошли к парапету. В этой точке вся Москва лежала под ними как на ладони. Вика находилась в тупой прострации, с трудом реагируя на любые внешние раздражители. Он обнял ее сзади и громким уверенным шепотом произнес в самое ухо:
– Ничего. Ничего нельзя поделать. Нужно жить дальше. Сейчас тяжело, еще долго будет тяжело, но потом непременно станет легче. Нужно пережить, перебороть, перетерпеть. Мы сумеем. Мы сильные. Вдвоем мы все сможем!
Вика молчала, глядя вдаль потухшим, холодным взором. Необходимость действовать, как-то выводить ее из прострации, возвращать к жизни немного притупляли его собственное, личное горе. Ответственность перед женой, перед внезапно осиротевшей без Платона семьей не позволяла ему дать слабину, раствориться в собственных эмоциях. Кроме него, было некому. Он это прекрасно понимал и готовился вынести все на своих плечах.
– Знаешь что, – сказал он Вике, – ты не должна теперь оставаться одна. Хочешь, я договорюсь в институте, мы подыщем тебе какую-нибудь простую должность, будем вместе ездить на работу, будешь всегда рядом, близко ко мне. Будет легче.
Но любые попытки построить новую жизнь воспринимались ею с ожесточенным противодействием. Она не могла смириться с утратой, не верила в произошедшее, не была готова пустить горе в свою душу. И это было плохо вдвойне, ибо невозможно успокоиться и преодолеть боль, если не дать ей сначала полностью овладеть собой. Нельзя смириться с тем, во что ты не готов поверить. А значит, не получится привыкнуть, принять, начать заново. В таких вещах лекарство только одно – время, и, чтобы оно начало работать на тебя, необходимо как можно скорее запустить часы, как можно быстрее признать неопровержимое.
Вика вдруг резко повернулась к мужу и, стала сильно бить его в грудь двумя кулаками одновременно, громко крича:
– Ну придумай что-нибудь! Ты же такой умный, ты все можешь! Я знаю, ты сможешь, верни его! Я всегда так тебе верила, я очень прошу, сделай же что-нибудь!
Арсений неимоверным усилием воли сжал комок, подступивший к самому горлу. Слезы навернулись на глаза, но приступ продолжался недолго. Довольно быстро он сумел совладать с эмоциями. Но завладеть сознанием жены оказалось куда сложнее.
Вика стала на время его основной заботой. Пока он говорил с ней спокойным голосом и размеренным тоном, она успокаивалась. Во всяком случае внешне ее эмоции никак не проявлялись. Причем тема разговора абсолютно не имела никакого значения. Ей важно было лишь слышать его голос. Уверенный, привычный тембр вызывал в ее подсознании картины безмятежного прошлого. Поэтому он говорил, говорил практически без остановки.
