И сон действительно приснился. Притом весьма необычный. Только не Снежане, а самому Арсению. Уставший за день, он с большим трудом заставил себя принять душ и, смыв заботы и проблемы минувшего дня, из последних сил доковылял до кровати. Всю ночь ему что-то снилось. Как всегда, что-то яркое, интересное, но несущественное. И только под самое утро ему привиделось то, от чего еще несколько дней он находился под впечатлением, настолько необычным и запоминающимся оказался сон.
Ему приснился Платон. Первое время после его смерти такое случалось нередко, но тогда мозг еще не мог с уверенностью отличить реальность от иллюзии. Поначалу в такие моменты возникало ощущение эйфории, огромное облегчение, что все события трагической гибели на самом деле оказались неправдой. Ведь вот он, здесь, живой и здоровый, можно запросто протянуть руку и потрогать мягкое, теплое тело. Тем тяжелее было наутро вновь возвращаться в суровую реальность жизни.
Теперь же Арсений твердо усвоил: его сын мертв, и любые, даже весьма правдоподобные, образы, являются лишь плодом воображения утомленного сознания. Благодаря наработанной годами практике, едва только заметив Платона, мозг сразу же получил сигнал «Внимание, сон!», и сновидение моментально превратилось в осознанное.
До этого Козыреву еще ни разу не представлялась возможность пообщаться с погибшим сыном. Он стоял и смотрел на него, почему-то вдруг растерявшись и позабыв все вопросы, на которые так страстно желал получить ответы. Платон смотрел на него с легкой, ничего не выражающей улыбкой на губах. Будто бы ждал чего-то.
Арсений сделал несколько шагов навстречу. Малыш – а выглядел он точно так же, как в свой последний день – равнодушно провожал его взглядом. Остановившись рядом, отец взял его за руку.
– Как ты тут, сынок?
На секунду Арсению показалось, что по лицу ребенка пробежала едва заметная тень легкого недоумения.
– Нормально.
– Расскажи мне, что произошло?
Платон смотрел на него непонимающими глазами и молчал.
Выждав несколько секунд, так и не дождавшись ответа и боясь не успеть спросить главного, он поспешно задал следующий, основной вопрос:
– Ты нас простил? Ты не сердишься больше на нас с мамой?
Сын смотрел на отца и будто безуспешно пытался прочитать что-то на его лице. Словно сомневаясь в правильности сделанного выбора, он, наконец, произнес спокойной, ровной интонацией:
– Нет, я не сержусь. У меня все хорошо.
Вдруг неизвестно откуда, то ли со всех сторон сразу, то ли изнутри себя самого, до Козырева донесся четкий, уверенный и громкий голос:
– Арсений, его бесполезно о чем-либо спрашивать! Неужели ты до сих пор не понял?! Это не Платон, это фантом. Никакого отношения к реальной душе твоего сына он не имеет. Всего лишь отображение твоих собственных мыслей. Какую новую информацию о нем ты пытаешься отыскать в своем сознании?
Фантом тут же растаял. Разочарованный и одновременно удивленный, Козырев пожелал узнать, кто это такой позволяет себе хозяйничать в его сне. Обычно он сам властвовал там безраздельно. Но даже не успев толком сформулировать вопрос, услышал раскатистый, зычный ответ:
– Я ничто и все одновременно. Конечно, если использовать твою собственную интерпретацию меня. Надеюсь, ты не возражаешь?
– Да называй себя как хочешь, – на этот раз Арсений успел закончить фразу. – Но я, вообще-то, привык, что в моих снах я решаю, кому что делать. И куда, скажи на милость, подевался мой сын?
– Ты непоследователен в своих желаниях!
– Поясни!
– Пожалуйста! Чего ты пытался добиться от этого милого фантома?
Перед ним на секунду возник образ сына и снова исчез.
– Ведь он всего лишь отражение твоих мыслей. Он пытается уловить каждое твое желание и тотчас его исполнить. Но ты ничего не просишь. Точнее, ты просишь того, чего он не может тебе дать, ибо этого нет в твоем сознании. Откуда же взяться ответам?
– А ты, как я посмотрю, не сильно стремишься исполнять мои желания!
– Ты так думаешь?
– Я пока не знаю.
– Но если ты предоставляешь право волеизъявления своему сыну, почему ты требуешь от меня беспрекословного подчинения? Я такой же объект в твоем сне. Или же наоборот, если ты считаешь, что я обязан исполнять твои желания, то почему ждешь от сына настоящих ответов на свои вопросы? Он скажет лишь то, что ты хочешь услышать. Однако ты не ищешь слов успокоения, ты жаждешь правды!
Арсений молчал.
– Ты меня понял?
– А давай поменяем вас местами! Ты будешь меня слушаться, а Платон пусть сам решает, как ему себя вести.
Громогласный смех сотряс декорации осознанного сновидения.
– Ты меня понял!
– И каков будет ответ?
– Нет! Не сейчас!
– Ну хорошо, Бог с тобой, разрешаю тебе не подчиняться моим мыслям, но позволь хотя бы поговорить с сыном!
– Именно это я имел в виду, когда говорил «нет». И ты меня понял.
– Стоило попытаться…
– Ладно, так и быть, – неизвестный голос немного смягчился, – можешь задать один любой вопрос. Я отвечу за него.
– А как я узнаю, что ты скажешь правду?
– Это вопрос? Отвечать?
– Нет, подожди. Впрочем, да, ответь.
– А ты не глуп! Скоро ты сам сможешь узнать, что я сказал правду.
