Пусть владелец этого клуба заехал. Познакомились, он поражен. И немного смущен при этом: кричащая роскошь клуба, видно, что они-то из другого теста. И у них-то в загородном доме большой портрет маслом, это знаменитый врач, наш дедушка. «Книжные полки, как на картинах про Ленина, – говорит владелец. – А это у вас тоже Ленин? В парке?». «Вы знаете, мы и это принимаем, должна быть преемственность. Вот как в этом доме. Нет плохого прошлого, хорошего прошлого, все равноценно. Прошлое равно будущему – так говорила моя первая любовь, философ и писатель Павел Штальман. У прошлого столько же возможностей, сколько и у будущего. Экстравагантно? Он был экстравагантным, вы правы, иного я бы и не полюбила. Он говорил, что и прошлое, и будущее сходятся к нашей сегодняшней точке по миллионам путей, и скорее напоминают корни и крону дерева».
Хорошо вести умные разговоры, попивая чай на старой даче. Тишина, только шумят верхушки сосен, да смеются дети с берега реки. Пахнет разогретой смолой и облетающей сиренью. Высокие вазочки с вареньем, стаканы в подстаканниках. Чай с мятой, матрац с лавандой, что еще в жизни нужно?
Заходит Лидия, скромная, милая. Амур стреляет из лука, и вот уже ветви выдуманного прошлого налились соками жизни. Амур попал в них волшебной стрелой.
«Налить соками жизни можно не только то, что было на самом деле, – думает она в своем сне. – Мертвое прошлое тоже годится для оживления».
Было, не было – какая разница? Если прошлое прошло, делай с ним, что хочешь. Пусть оно будет волшебным. Если нас когда-нибудь научатся оживлять, по каким историям восстановят наш мозг: по тем, что запомнены, или тем, что выдуманы? Как отличить их друг от друга? А? То-то!
– О, как это мудро! – говорит владелец клуба, качая ребенка на коленях.
У ребенка лицо маленькой Лидии.
Верка проснулась счастливая, обновленная. Даже хмурый вид дочери, слоняющейся по квартире в ночной рубашке, не испортил ей настроения.
Хотя девочке следовало взять себя в руки. Почему она такая раздраженная? Недавно нашла очень неплохую работу в Интернет-газете. Верка даже компьютер освоила, чтобы читать ее статьи – прекрасные статьи. И зарплата хорошая. Почему же она такая грустная все время? Что она скрывает?
Ей плохо без мужа. Да. Нужно наладить личную жизнь, ах, все бы отдала, чтобы появился у доченьки хороший мужчина!
– Лидуся, ты бы приоделась, накрасилась, да в кино сходила. Знаешь, есть такой кинотеатр, там экран с дом. Получается трехмерное изображение.
Яростный взгляд и гробовое молчание за стиснутыми губами. Какие слова она стискивает?
– Давай купим тебе норковую шубу? Тебе пойдет.
– Сейчас самое время. Самое время для норковой шубы.
– Вот получишь зарплату и всю ее истрать на одежду.
– А на что жить, интересно?
– Может, нам поднять цену за дачу?
– Пять тысяч – это предел.
– Мокеева сказала, что это очень мало.
– Мокеева – выжившая из ума старуха. Я искала клиентов два месяца.
– И что за люди?
Скулы дочери белеют. Да там не слова внутри – там горячая лента пламени.
– Что за люди, Лидуся?
– Культурные люди. Грузины. Художники.
– Художники? Они должны знать Ивана Переверзина.
– Сто процентов.
Да что с ней? Мою дочечку надо спасать. У нее глаза, в которых даже нет слез. Слезы не выплаканы – они выкипели на том пламени, что она стискивает во рту.
– Давай продадим этот дом и истратим деньги на теорию выигрыша! – весело предлагает Верка.
– Ты с ума сошла?
Как же развеселить ее? Как утешить?
Нет, Верка никогда не была сумасшедшей матерью. Она даже не была очень хорошей матерью – она это и сама знала. Не было у нее чувства собственности на дочь, тут она прерогатив бога не оспаривала, как не оспаривала их в других областях. Внутренне она уже была готова и к тому, что у дочери ничего не получится. Она с этим смирилась. Все люди разные, а она, Верка, сделала достаточно, во всяком случае неизмеримо больше, чем ее собственная мать.
Но ей было очень жаль… Не дочь – тридцатисемилетнюю женщину в ночной рубашке, стоящую посреди комнаты с пламенем, запертым во рту. По-человечески жаль эту крупную нескладную лохматую бабу.
Она проснулась.
Позвонила.
Потом оделась, надушилась и вышла из дома.
Она сверилась с мятым тетрадным листком. Да, это тот самый дом.
Проходной район недалеко от метро «Спортивная». Невысокие серые дома, похожие на общежития. Они стоят шеренгами, и дворы продуваются насквозь. Течет по дворам жидкий осенний ветер, ползут толпы людей, сокращающих путь к Лужникам, стучат об асфальт их сумки на колесах.
Ветер играет мусором.
Коридоры дворов эхом повторяют звуки, кажется, кто-то огромный шепчет или молится.
Она снова смотрит на адрес – чего уж… Ты же выучила его наизусть.
Два серых одинаковых пятиэтажных дома, стоящих друг напротив друга. Посередине жалкая детская площадка. Старые металлические качели покрашены яркой краской – это чтобы отделаться, поставить галочку в бумагах, мол, двор приведен в порядок, пусть детки играют.
