— Ничего не понимаю, ещё никто не прицепился к моей фамилии, у нас на курсе есть и Прокопенко, и Смит, кому какое дело до них с их фамилиями.
Наташа замолчала, явно не желая продолжать разговор на эту тему, но с подругой она, явно не согласилась, об этом говорил весь её дышащий негодованием вид. вера перегнала на магнитофоне несколько песен вперёд и, наконец, нашла искомую.
— Послушай Наташа, это про нас, наверное, поёт младшая дочь Олега Алла:
Наташа примирительно улыбалась.
— А есть у тебя на этой кассете ещё песни в исполнении этой девочки?
— Да, но они такие наивные, хотя сердечные.
— А тебе, что высокую философию подавай, мне, лично, такие ближе.
Вера снова нажала кнопку на магнитофоне:
— Вер, твой Олег пишет такие милые тексты песен для своей дочери, как будто сам проживает и переживает события первых неудач её в любви.
Моим родителям уже давно наплевать на меня, на мои успехи и неудачи, в том числе и в любви.
Ну, крутани ещё одну, а то скоро к Беер-Шеве подъезжаем.
Наташа вздохнула.
— Хорошо девочкам, есть у кого на плече поплакать, а мой папаша живёт, как будто меня на свете не существует, а у мамы я — курва, лярва, сука, а теперь ещё и подстилка израильская.
Мы приехали в Израиль, когда мне не было ещё семнадцати лет, и я им сразу стала обузой. Они, не задумываясь, сдали меня в пнимию — заведение типа интерната, я там год проучилась, а с двенадцатого класса сделала оттуда ноги.
С одной девчонкой сняли хибару, пристроенную к вилле, вначале, как и ты пахала на никаёне, а потом подрядилась к Зурабу в кафе, там мы с тобой и познакомились.
— Наташенька, как мне больно за тебя.
В голосе у Веры была такая неприкрытая жалость, что подруга рассмеялась.
— Ну, что ты смотришь на меня, как на жертву аборта?
