Новую книгу прозаика из поселка Талая Магаданской области отличает своеобразная, живая и свободная манера изложения. Подкупают в ней точно и правдиво переданные картины северных пейзажей — суровых и предельно живописных. Действие всех трех повестей разворачивается в «таежной деревне-малютке из десяти рубленых избушек», в тундре и в стойбище эвенов. Рисуя живую жизнь, тонкость взаимоотношений человека и животных, С. Олефир заставляет читателя задуматься над сложностью и многообразием мира природы, разоблачает тех, кто хочет нажиться за ее счет.Повести во многом автобиографичны, и это придает особую достоверность всему, о чем в них рассказывается.
Прошлое лето было дождливым, много сена сгнило в валках, и наш бригадир Шурыга получил выговор за то, что он не бог Саваоф. Шурыга так и сказал:
— Три года стояла хорошая погода, и три года мне давали премии и сажали в президиум, на четвертый задождило — объявили выговор. А был бы я бог Саваоф, все дожди на сенокос отменил бы, и опять сверли в пиджаке дырку. Саваофу хорошо, он с погодой что хочет, то и делает.
Теперь вот решили рубить вешала для сушки сена. Шурыга мудро рассчитал, если приготовить их зимой, то летом работы будет меньше, и распорядился:
— У тебя сейчас мертвый сезон. Сено вывезли, дорогу наледь перекрыла. Ни ты ни к кому, ни к тебе никто. От скуки можно полезть на стенку. А с вешалами и тебе развлечение и нам польза. К тому же заработок. За охрану горючего и техники — оклад, за вешала получишь деньги по наряду. Пару месяцев топором помахал и заработал на мотоцикл. Так что действуй!
Прогулявшись по опустевшему Лиственничному, Шурыга еще раз напомнил, чем я должен заниматься, и укатил в совхоз, я снова остался один в своей деревеньке-малютке. Когда в тайге гуляет метель — сижу дома, листаю журналы и слушаю радио, чуть стихнет — отправляюсь строить, похожие на жидкие заборы сооружения. Я закончил ладить их на ближних покосах, теперь наступила очередь Телефонного. Туда больше десяти километров, так что придется с неделю пожить в поставленной у покосов избушке.
…Всю ночь свирепствовал ветер. Он сорвал толь с навесов, обломал половину веток на ивах и разбросал по Фатуме. Я уже хотел объявить себе выходной по погодным условиям, но перед самым рассветом диктор из Магадана сообщила, что по области не ожидается осадков и видимость более пяти километров. Я помянул ее недобрым словом, сунул топор в рюкзак и отправился спасать Шурыгу от очередного выговора.
На реке уже светло, но в таежной чаще царит полумрак. Перекликаются куропатки. Услышали скрип снега под лыжами, на минутку притаились, затем отозвались снова. Осторожно пересекаю неширокое болото и спускаюсь к заросшему тальником ручью. И болото, и берег ручья испещрены следами куропаток. В снегу темнеют их норы-спаленки. Возле каждой оттиск широких крыльев. А вот и сами птицы — тугие белые комочки на мохнатых лапках. Они давно видят меня, но улетать не торопятся.
…Когда еле угадывающееся за тучами солнце поднялось над тайгой, я уже подходил к избушке. Маленькая, с почерневшими от времени бревенчатыми стенами, она совсем ушла в сугроб, даже на трубе собралась снежная шапка. Дверь в ней сожгли туристы. Я завесил пустой проем ватным одеялом. Тепло такая дверь держит неплохо, но не то что медведь, малый горностай запросто заберется в мое жилье, поэтому спать в нем не очень уютно.
Покосы начинаются рядом с избушкой. Сено с них давно вывезли, но весь снег вокруг остожьев усыпан зелеными стебельками. Эти стебельки и привлекают диких оленей. Олени выбили рядом с остожьями глубокие ямы, а некоторые бродили прямо по бревенчатому настилу.
Я еще немного походил у остожьев и принялся за работу. Рубил жерди, стаскивал их в кучу и все время посматривал на реку. Мне казалось, что вот-вот оттуда покажутся олени и примутся собирать стебельки разбросанного сена…
Спал до полуночи, потом ни с того ни с сего проснулся. В избушке тепло. От горящих в печке дров на стене поигрывают светлые блики, под нарами шебаршит полевка, да в бревне у изголовья пощелкивает короед.
Что же меня разбудило? Кажется, кто-то позвал. За стеной тихо. Спрыгиваю с нар и подхожу к окну. Стоящие неподалеку от избушки ивы пригрелись под снежными шапками и тихонько дремлют. Рядом с ними пень, донельзя похожий на огромный гриб-боровик. У него снежная шапка сдвинута набок, словно так удобнее подсматривать в мое окно.
Забрался на нары, чуть поворочался, нет, никак не уснуть. Состояние какое-то непонятное. Будто кто-то таится рядом и не хочет показываться на глаза. Спрыгиваю на пол, одеваюсь и, отогнув в сторону заменяющее дверь одеяло, выхожу за порог. На голову осыпается собравшийся на одеяле иней. Зябко поеживаясь, стряхиваю его, оглядываюсь вокруг, затем перевожу глаза на небо. Оно чистое, звездное. Над Фатумой висит большая зеленая звезда. Она такая яркая, что больше напоминает мощную электрическую лампочку. Интересно, как она называется? Шурыга утверждал, что это и есть планета Венера.
Чуть в стороне еще звездочка. Эта маленькая, красноватая. Светит так слабо, что, кажется, вот-вот погаснет. Тайга ушла в ночь. Набираю охапку дров, стряхиваю с одеяла снег и уже наклоняюсь, чтобы нырнуть в тепло зимовья, как вдруг меня поражает мысль: а ведь второй звездочки рядом с Венерой нет и быть не может!
Снова и снова всматриваюсь в ту сторону. Нет, это не звездочка. Как раз там тянется длинная прорезанная рекой сопка. Просвет совсем узкий, и даже Венера сейчас уйдет за него.
