Заместитель начальника полиции небольшого американского городка приезжает в тюрьму, чтобы забрать домой брата своей жены, отбывшего срок за непредумышленное убийство. Он знает, что его шурин безнравственный, жестокий, склонный к насилию человек и что новое его преступление не заставит себя слишком долго ждать. Но его жена, вырастившая без родителей младшего брата, настаивает на своем.Преступление действительно готовится. Обстоятельства складываются так, что предотвратить его может только жена полицейского. Какой ценой ей это удается? Что ждет ее и остальных героев?Для широкого круга читателей.
Отрывок из хранящегося в досье полиции города Брука заявления по поводу смерти Милред Хейнемэн, продиктованного и подписанного Хансом Деттерманном, известным также как Краут Деттерманн:
«Можно сказать, что единственное, чего она хотела, это чтобы Макейрэн ее заметил, и она уже была сильно навеселе, когда увидела нас в задней комнате «Холидей лаундж», где мы по мелочи перекидывались вчетвером в карты, коротая время. Она обозвала его всеми возможными ругательствами, он ответил ей еще более грязными, она разревелась и вышла, но вскоре вернулась из бара назад, держа в руке бокал с какой-то выпивкой. Она встала у него за спиной, наблюдая, какие выходят карты, и ни с того ни с сего вылила спиртное ему на голову. Он отмахнулся от нее, а она, стараясь увернуться, упала на пол, поскольку плохо держалась на ногах, но села и стала над ним смеяться. Макейрэн вышел за полотенцем и, вернувшись, стал вытирать голову и лицо, а она в это время уже поднялась на ноги, попытавшись представить все это как шутку. Из бара доносилась музыка, и она стала слегка пританцовывать перед ним, напевая что-то вроде «помнишь меня? я твоя девушка. Потанцуй со своей девушкой. Обними свою девушку, пожалуйста, ну пожалуйста, милый». Он, даже не взглянув на нее, оттолкнул ее и уселся продолжать игру. Она совсем побелела с лица, тяжело задышала и с воплем набросилась на него сзади, впиваясь ногтями ему в лицо. Вот тогда он и вскочил на ноги, а она попыталась убежать, но он схватил ее, прижал к стене рядом с дверью и начал избивать. Очень быстро нам стало ясно, что его надо остановить, мы его и остановили. Она сползла вниз по стене и села, согнувшись пополам. Он вернулся к столу, и я помню, была его очередь сдавать. Примерно после трех или четырех ходов она очень медленно поднялась. Взялась за косяк двери. На нас не глядела, но я видел ее перекошенное лицо. А потом вышла. Думаю, было без четверти час дня. Больше я ее не видел. Это была действительно очень приятная девушка, но, похоже, Макейрэн от нее устал, особенно, когда она за ним стала бегать после того, как он с ней порвал».
Когда вам нужно посчитать оставшееся время большими отрезками, считайте в годах; целые недели могут пронестись, когда о них не думаешь. Но вот срок близится, и кажется, что время идет быстрее. Свелось к месяцам, затем неделям, и вот уже наступил момент, когда мне надо было отправляться в Харперсберг в тюрьму строгого режима, чтобы забрать оттуда сводного брата моей жены и привезти его домой.
По мере того, как подходил срок, я видел, что Мег все сильнее и сильнее напрягалась. Она смотрела на меня невидящим взглядом, когда я к ней обращался, и мне приходилось повторять одно и то же по нескольку раз. С детьми она была суха, говорила резко и раздраженно.
— Пять лет из самого замечательного периода жизни, — проронила она. — От двадцати пяти до тридцати, и все эти годы коту под хвост.
— Лет могло быть и больше, — ответил я.
— Интересно, дорогой, каков он сейчас? Как станет себя вести?
— Эти пять лет ты виделась с ним каждый месяц, Мег. Тебе лучше знать.
Она отвернулась.
— Мы обращались по телефону. В основном говорила я. Он слушал и иногда улыбался. Не знаю, каким он придет. Я… я боюсь того, каким он мог стать.
Я ответил, что он будет в порядке, но сам не верил в это. Первый раз я поехал вместе с ней навестить его. Он мне сказал, чтобы я больше не появлялся. И он говорил на полном серьезе. После этого, когда у меня была возможность, я отвозил ее туда на машине и оставался ждать в автомобиле напротив высокой стены, лелея тайную надежду, что Дуайта Макейрэн никогда не выпустят на волю. Она всегда появлялась измочаленная, еле передвигая ноги, с каким-то опустошенным лицом, и лишь к середине восьмидесятимильного пути домой начинала приходить в себя.
— Мне бы надо поехать за ним вместе с тобой, — сказала мне Мег.
— Он же ясно дал понять в своем письме. Если мы хотим, чтобы у него все заладилось с самого начала, лучше делать так, как он хочет, дорогая. Может… может, он попросту не хочет тебя вновь видеть подле этих стен.
— Может, и так, — голос выдавал ее колебания, да и глаза тоже.
До того, как он сам не сказал мне, я тоже не понимал, чем вызвана его просьба. С людьми, подобными Дуайту Макейрэну, мало толку гадать, почему они делают то или это. Других мы судим по собственным меркам. Если же кто-то не укладывается ни в чьи представления, то гадать, что он предпримет, все равно что гадать, на какой высоте птицы будут летать во вторник.
В участке уже знали, что я собираюсь его привезти. В таких местах сплетен больше, чем в клубе игроков в бридж. Они даже разнюхали, что Мег со мной не едет. Не так уж часто бывает, чтобы полицейскому приходилось отправляться за собственным шурином в тюрьму. Мне пришлось бы вовсе скверно, если бы не лейтенантский чин, который заставлял держаться на расстоянии большинство парней в участке.
