И я попал в такую вот грозу. Струи воды хлещут по натянутому брезенту. Вот это дождь! Льет как из ведра. И брезент отвечает жестяным дребезжанием. Дубняк, в котором замаскирован полевой пункт командования, прокисает от воды. Земля вокруг моей палатки тоже раскисла, стала, как мармелад. Стоит ступить на нее, как отпечатаются следы от сапог. В просвете между зеленью деревьев клубится серая масса: не то туман, не то муть какая-то. Где те годы, когда я еще был капитаном? Вернись они — и я снова ухватился бы за луку седла. Бистра понесла бы меня, осыпая кусты комьями грязи, вылетающими из-под копыт. А то приказал бы Минё подать гитару. Песни были веселые, одна другой веселей.
Да и какими могут быть песни молодого офицера, которого тревожит только один вопрос, до каких пор сигнал к сбору командного состава будет звучать так: «Гос-по-да»?.. За двадцать с лишним лет у меня было время задать себе и другие вопросы. След, оставленный на лбу фуражкой, уже давно сгладился. Натянутая палатка такого же защитного цвета, и гитара такая же, как и прежде, и капли дождя пощипывают ее струны, но в песне нет былого веселья…
Кто-то приказал кому-то — и моя фамилия появилась на стенке палатки, написанная тушью на картонке. Может быть, я не мог бы обмануть себя, но картонка напоминает мне, что в палатке только я, майор запаса Андонов. Мои товарищи, двадцатилетние капитаны, уже генералы. Я отдался дождю, чтобы он разбередил мои раны. А они готовят к наступлению большие контингенты войск, сложную технику. Их лица обветренны, на них здоровый румянец. Я их не спрашивал, но знаю, что засыпают они быстро и не видят никаких снов. В снах есть что-то болезненное, а они просыпаются свежими. Раньше, когда на вооружении имелись только тридцатимиллиметровые пушки, когда лошади еще были тягловой силой, мои товарищи приступили к созданию армии; меня же суета толкнула писать книги, все изменив в моей жизни. Сейчас они пригласили меня, чтобы вернуть что-нибудь из прошлого, когда мы все были вместе. А может, и для того, чтобы я что-то написал.
Это — люди широкой души. Нужны талоны в столовую для высших офицеров — пожалуйста! Парикмахерская — налево от главной аллеи. Вечером показывают «Поединок» по Куприну…
Лейтенант подает мне купоны и поднимает брезент, опущенный у входа в палатку.
— Подпоручик Ромашов, вы восхитительно молоды, — говорю я ему. — Только не садитесь в вагон первого класса международного поезда! Не верьте и двуличному поручику Назанскому. Вечером вместе пойдем в кино, и я объясню, почему ему не следует доверять. Я приехал сюда прямо из Варны, с пляжа, где все обнажено и видно, что не стоит выдумывать себе Александру Петровну и стрелять друг в друга…
Лейтенант еще не читал Куприна, он не знает, кто такой Ромашов, и краснеет. А может, решил, что я просто чудак?..
Перед палаткой стоит танк, обложенный по дерну побеленными камешками. К дубу прибит умывальник. В корыте под сточной трубой лежит ворох дубовых листьев — это для того, чтобы мыльная вода не брызгала на брюки. Армия — это дом, где все продумано до мелочей. Такой кровати, какую мне приготовили, не найти и в гостинице в Чирпане!
Сейчас эта кровать меня вытряхнет. Вернее, не кровать, а сам я выскочу на дождь, чтобы наказать себя и поплатиться чем-нибудь… Вокруг много воинских подразделений. Их не видно, но по следам танковых гусениц, по проводам, протянутым по полю, по отдаленному артиллерийскому гулу можно догадаться, что они есть. Из кустов тянутся антенны радиостанций, комариное гудение далекого самолета пронзает воздух. Воинские подразделения по горло заняты работой, поэтому им не до переживаний…
«Приезжай, может, запах ремней поможет тебе написать что-нибудь…» Ощутил запах, увидел кое-что из того, что сделали бывшие капитаны. Рассказывать им, как эшелонировать, сосредоточивать и разворачивать к бою целую армию? Рассказывать им, что нужно для того, чтобы решить поставленные перед ними боевые задачи, как готовить армию к наступательной операции, как прокормить столько людей и обеспечить боеприпасами столько стволов?!
Если бы я был абсолютным невеждой, если бы у меня не было армейской закваски, может, я и стал бы учить ученого. Военные — люди тактичные. Они будут слушать и не скажут гостю то, что в глаза говорить неудобно! Что же мне тогда остается? Только не писанина, которая и так уже всем набила оскомину: «На правом фланге залаял пулемет. Рев самолетов слился с артиллерийской канонадой. Дымовая завеса, подобно чудовищу, ползла над землей. Командир батальона весь превратился в слух…» Красиво было бы показать в грязных окопах «своего в доску» полковника, который думает, что задает солдатам непринужденный вопрос, хотя на самом деле он насквозь фальшив: «Как, братцы, побьем врага?..»
