Воинские части жили теперь в казармах мирного времени, офицеры стали предаваться боевым воспоминаниям, которые переиначивались, чтобы превратиться в традицию. Приказы о гарнизонных вечеринках снова заканчивались классическим изречением: «Форма — праздничная, при высшем ордене». Во время танца барышни прикасались пальчиками к эмали ордена — как раз там, где был выведен вензель князя Александра Первого. Они без видимой причины смеялись, но мы играли роль героев и не догадывались, почему барышни смеются невпопад!..
Посыпались повышения в чинах. После парада в день святого Георгия каждый искал себя в приказе генерального штаба «табели о рангах офицерского состава». Всегда было важно, кто перед тобой и кто после тебя!.. Я уже служил в министерстве, когда командир боевого полка сообщил мне по телефону о своем повышении — он стал командиром дивизии:
— Драгалевские пижоны лопнут от зависти!
«Драгалевские пижоны» были его коллегами по выпуску. Он считал зависть самой опасной чертой характера. Даже во время флангового удара против тебя выступает реальный противник и ты полагаешься на собственные силы, которые можешь перегруппировать. Когда же появляется зависть, ты не видишь перед собой ничего, только чувствуешь, как твердая почва уходит у тебя из-под ног, но ничем не можешь себе помочь…
Все это было очень неясно, и когда он мне сказал, что его судьба в моих руках, я посмотрел на свои руки… Слово за слово, и я понял, что полковник командует дивизией, не получив должности. Это лишало его главного — двойных дивизионных лампасов… В трубке что-то затрещало, загудело, и откуда-то издалека донесся приглушенный расстоянием бас:
— Меня представили к повышению, есть проект приказа министра, но ты посмотри, как бы не перенесли в следующий список…
Майор Досев вновь выплыл из небытия «треугольника»!
И я бросился по следу докладной записки. Бросился, потому что боевое товарищество, о котором мне напомнили по телефону, выше всех завистников, названных «драгалевскими пижонами». Приказ был уже подготовлен. Когда докладывавший нес его на подпись, в канцелярии его задержали, чтобы включить новые фамилии. Через два дня исправленный приказ был передан машинисткам, но, пока они его печатали, докладывавший уехал куда-то с секретным донесением.
В это время мой бывший командир звонил мне каждый день, а я уточнял местонахождение приказа и его передвижение в канцелярии. Когда дошел до машинисток, на противоположном конце провода что-то произошло. Я замолчал, замолчал и свежеиспеченный командир дивизии. Я уловил его дыхание — дыхание сокрушенного человека, затаенный вопль рухнувших надежд.
— Войны проигрывали из-за медлительности, — простонал он. — Кто допустил, чтобы в министерстве появились зеркала?.. Пока эти финтифлюшки накрасят свои губы, мои потрескаются до крови!
Трубка в моих руках заметно потяжелела…
Докладывавший вернулся через неделю, повертел в руках приказ и вцепился в гладко выбритый подбородок:
— Этот «шедевр» я на подпись не понесу. Нужно переписать на меловую бумагу.
Он отстранил приказ и нажал звонок.
Через час я передал последние сообщения, на что командир дивизии ответил:
— Скажи ему: пусть хоть на оберточной бумаге напишут, лишь бы прислали, чтобы я мог спокойно заниматься делом…
Наконец приказ вышел. Вышел совсем неожиданно, как раз тогда, когда я начал думать, что добрая воля перед нелепой случайностью — пустое дело. Я видел его у адъютанта, видел номер и инициалы машинистки и исполнителя, но был уже так истерзан, что не находил в себе сил, чтобы радоваться, хотя и считал этот приказ своей победой.
— Готово! — закричал я по телефону в условленный для связи час.
— А ты его видел? — спросил он и затих в ожидании.
— Своими собственными глазами!
— Только бы все это не было «пулей», а то я и так стал посмешищем в армии…
Опыт сделал этого человека неисправимым скептиком.
— При чем тут посмешище?! — кричу я ему. — Сегодня же направляю приказ.
— Не надо направлять! Мне не вытерпеть, пока он придет. Немедленно выезжаю в Софию… А ты действительно видел его?
— Конечно!..
— Смотри, парень, я их пришью…
Двойные лампасы командира дивизии! Их он намерен пришить. Как сказано в библейских книгах: стало тихо, и руки наши тянулись друг к другу и не доставали…
После обеда я понял, что полковник был в министерстве. Появился и исчез. Адъютант министра сказал мне, что он взял приказ и сейчас сидит в ателье военного училища — ждет, укрывшись плащом, когда к его бриджам пришьют двойные лампасы.
Вечером он пришел ко мне домой. Остановился у порога, не спешил подавать руку. Сделал шаг вперед, резким движением руки откинул полу плаща и повернулся ко мне боком. В полутьме прихожей горели лампасы командира дивизии. Он измерил меня взглядом с головы до ног, приподняв брови, и в глазах его светилось торжество победителя. Его слова доходили до меня откуда-то издалека, словно из прошлого:
— Первый список — совсем другое дело!..
Что за времена праведников! Что за ангельский ритуал! Какая вера в смелость слабого перед сильным!..
