То, что Манта попросил меня собрать, не для записи на бумаге в мирное время, но на войне к месту. Адъютант звонит из штаба полка в Эржебете: капитану Цонкову с резервной дружиной быть в готовности номер один, потому что брошенные пулеметы и растерянные шапки — это приманка, которая может застрять у нас в горле.
Адъютант передает приказ. Командир полка ходит, наверное, перед разложенными штабными картами. Полковник часто пьет чай, может, еще будет пить. Ошибаются те, кто думает, что чаем балуются только люди, у которых все в порядке…
Телефонная трубка глохнет. Меня поднимает на ноги неожиданный гул. Взрывы артиллерии противника сверкают вдоль канала. Начинаю понимать, что событие с нашим боевым охранением — мелочь: два брошенных пулемета и обгоревшие ладони Георгия. Сейчас в каменной мельнице на Предмостье вертятся огненные жернова, перемалывая мясо и кости. Там, отрезанная от нас, сражается целая рота. Выдержат или погибнут?.. Должны выдержать!
Мне хочется самому себе влепить пощечину. Надо же было так легкомысленно трепаться по телефону о шапках с эдельвейсами… И ты хорош, господин майор! Как твои вымытые ножки? Не хочешь ли и талька, припудрить распаренный зад?..
Майор Стоев мигает из-за толстых стекол очков. Кто он, тот человек, который сунул в руки трусливых бездельников семьсот жизней? Кто он?
Ветер то доносит к нам, то относит в сторону звуки стрельбы возле мельницы. Чай полкового командира остался недопитым. Где-то тарахтит тягач — меняют позиции противотанковые орудия. Наверное, и резервная дружина выходит на исходные рубежи. Солдаты идут молча. Молча занимают окопы запасной позиции. Совсем онемели люди! Только лопаты глухо долбят землю…
Манта! У тебя сил хватит на троих. Позвони сейчас, скажи: «Намели мы их! Жаль только недопитого чая полкового командира!..» Скажи так, чтобы у меня на душе посветлело…
Мы уже второй месяц в окопах. Насмотрелись на погасшие фабричные трубы Этвешкёни. Надоел нам и Хенес. Хенес — село с развороченными снарядами домами. Улицы его цепляются за нас изорванными проводами, во дворах ржавеют плуги. На школьном дворе мокнет безногий рояль… Никак нельзя обойти Хенес. Все дороги ведут через него… Заиндевевший лес вокруг выглядит совсем по-иному. По его просекам носятся одичавшие серны. Графское наследство! Приложись один раз к автомату и ступай собирать серновые рожки да ножки на рукоятки охотничьих ножей… В канале Рини собирать нечего. Риня тащит ледяные куски — от взрывов мин и бомб рыба вся всплыла вверх животом…
Я приказал Марину поднять свое отделение и построить деревянный мост над каналом. По нему должны переправиться разведчики — нам нужен «язык». Уже темнеет, через час-другой прибудут полковые разведчики, а моста нет. Вместо того чтобы строить мост, Марин подогревает в землянке алюминиевый котелок с муравьями и рассказывает солдатам о каких-то одичавших курах, которые разбудили в нем зверя. Ночью возле курятника его внимание привлек покинутый домик. В домике на стене что-то трещало и светилось, да так, что Марин испугался и убежал. А утром увидел, что трещали и светились часы с гирями и фосфорным циферблатом. Выматерился он от души, и самому перед собой стало стыдно…
Хватаю его за ворот: «Ах ты такой-сякой!» От гнева слова мои цепляются друг за друга, а когда человеку не хватает слов, он хватается за кобуру. Я нащупываю рукоятку маузера — солдаты цепенеют…
Они натаскали жердей к краю канала, собрались в землянке перекусить в тепле, а потом сколотить мост. Много ли надо времени перекинуть пару жердин, а сверху набить доски?.. Солдаты выходят из землянки друг за другом. Их сутулые спины как пилой режут мне глаза…
Разведчики прошли по мосту Марина, возвратились в грязных маскировочных халатах. А Марин лежит в дружинном лазарете без ноги. Санитары говорят мне шепотом, что он наступил на противопехотную мину. Культя забинтованной ноги белеет на сером одеяле. Марин смотрит на меня тяжело, в глазах его темный блеск. Сечет меня словами:
— Хотел стрелять в меня, господин комиссар, а мина тебя опередила…
Я стою на обеих ногах, но лежащий одноногий солдат на голову выше меня. У меня есть власть над ним, но его забинтованная культя лишает меня этой власти. Хочу спросить его: знает ли он, что меня ждет сегодня, завтра, послезавтра? Но нога у солдата отрезана. А с безногим разговора не получается…
Армия как старый дом! Со своими порядками… То, что написано пером, не вырубишь топором. Полк растянулся по превратившимся в месиво дорогам — хвост его не видит головы, голова не знает, где хвост. Длинная песня, тягучая песня… Еще нам топать да топать, а там, куда мы направляемся, ждет нас хлеб-соль. Кухни с нами — колеса их шлепают по выбитому шоссе, дымят короткие трубы, запах мяса переполняет слюной рот…
