Тут они удалились, а минуты через две множество солдат вошли в дома и стали выбрасывать на улицу стулья, столы, шкафы — всё свалили в кучу. Одни кидали с чердаков солому и сено; другие выкатывали из сараев тележки и повозки. Не прошло и десяти минут, как в конце улицы выросла преграда высотой с целый дом, сверху донизу заваленная севом и соломой. Раздалась барабанная дробь — по этому призыву все ушли; и сейчас же огонь пополз от былинки к былинке, он охватывал уже вершину баррикады, захлестывал крыши соседних домов. Взвилось алое пламя. Черный дым стелился над деревней, образуя огромный свод.
Издали послышались громкие крики; по другую сторону раздались ружейные выстрелы, но ничего не было видно, и командир приказал отступить.
Отступая, республиканцы проходили мимо нашего дома. Они шли медленным и твердым шагом; глаза их сверкали, штыки были обагрены кровью, руки у них почернели, лица осунулись.
Позади шли два барабанщика, но в барабан не били. Был тут и мальчуган, который сегодня спал у нашего сарая. Он шел сутулясь, с барабаном через плечо, и крупные слезы катились по его пухлым щекам, почерневшим от порохового дыма. Другой барабанщик говорил ему:
— Бодрее, малыш! Бодрее, Жан!
Но он, казалось, не слышал. Горация Коклеса и маркитантки нигде не было видно. Я провожал глазами войско, пока оно не скрылось за поворотом.
Уже несколько минут в общинном доме били в набат, и издали раздавались заунывные возгласы:
— Пожар! Пожар!
Я взглянул на баррикады, возведенные республиканцами. Огонь охватил дома и взвился в небо. Но в другом конце селения на улице бряцало оружие, а из слуховых окон домов люди уже просовывали длинные черные пики и разбрасывали кучу, откуда распространялся пожар.
ЕЩЕ верных четверть часа после ухода республиканцев на нашей стороне никого не было видно. Казалось, все дома опустели. Но по ту сторону баррикады нарастал шум; заунывно звучали вопли:
«Пожар! Пожар!»
Я выбежал, забился под навес сарая. Страшно было смотреть на пожар.
Вокруг было тихо; слышалось только, как потрескивает огонь и стонет раненый, сидящий у стены нашего хлева. Пуля попала ему в поясницу, и он опирался на обе руки, стараясь держаться прямо. То был хорват. Он бросил на меня ужасный взгляд, исполненный отчаяния. Поодаль лошадь, лежавшая на боку, мотала головой, и ее длинная шея ходила ходуном, как маятник.
Я раздумывал о том, что французы, должно быть, отпетые разбойники, раз подожгли наше селение без всякого смысла, как вдруг позади меня раздался легкий шум. Я обернулся и из своего темного уголка сквозь солому, свисавшую с потолочных балок, увидел полуотворенную дверь в амбар, а в ней — бледное лицо нашего соседа Шпика, его вытаращенные глаза. Он осторожно просунул голову, прислушался; потом, убедившись, что республиканцы отступили, он выскочил на улицу, размахивая топором и крича как бешеный:
— Где эти разбойники? Где они? Вот я их сейчас всех перебью!
— А они уже ушли, — заметил я, — но если вы побежите, то еще, пожалуй, нагоните их у околицы.
Тут он посмотрел на меня подозрительным взглядом, но, приметив, что я сказал это без всякой задней мысли, побежал на пожар.
В это время распахнулись двери всех домов. Мужчины, женщины выбегали, оглядывались и, возводя руки к небу, кричали:
— Да будут они прокляты!
И каждый хватал ведро, торопясь залить огонь.
Вскоре люди обступили водоем — негде было яблоку упасть. Они образовали цепи по обеим сторонам улицы вплоть до сеней домов, которым угрожал пожар. Несколько солдат, стоя на крышах, заливали пламя водой. Но удалось лишь одно — уберечь от огня соседние дома. Часов в одиннадцать в небо взметнулся сноп голубоватого пламени. Дело в том, что среди скопища повозок затерялась и тележка маркитантки и сейчас вспыхнули обе бочки с водкой.
Дядя Якоб тоже был в цепи людей, работавших по ту сторону улицы, под надзором австрийских часовых. Однако дяде удалось убежать через чей-то двор и пробраться домой садами.
— Слава богу, — воскликнул он, увидев меня, — ты жив, Фрицель!
И тут я понял, как дядюшка меня любит. Он обнял меня и спросил:
— Где же ты был, бедный мальчик?
— Стоял у окна, — ответил я.
Он вдруг побледнел и крикнул:
— Лизбета! Лизбета!
Никто не отозвался. И мы нигде не могли найти нашу Лизбету, хотя обшарили все комнаты, даже заглядывали под кровати. В конце концов мы решили, что она отсиживается у какой-нибудь соседки.
За это время огонь потушили. На улице вдруг раздались выкрики австрийцев:
— Расступись! Расступись! Назад!
И вслед за этим мимо нас молнией пронесся хорватский полк. Он мчался в погоню за республиканцами.
Но на следующее утро нам стало известно, что хорваты опоздали: их противник уже достиг Ротальпского леса, который простирается до Пирмазенса. Тут-то мы и поняли, для чего республиканцы возвели на улице баррикады и подожгли дома: чтобы задержать кавалерию. А это говорило о том, что в военных делах у них был большой опыт.
