— Мы катались с Альтенберга, дядя. Папаша Шмитт одолжил нам свои санки.
— Превосходно. Но все события заставили нас позабыть о господине Бюффоне и Клопштоке[9]. Если так будет продолжаться, Сципион скоро будет знать их больше, чем ты!
Он встал и, взяв из шкафа «Естественную историю» Бюффона, поставил на стол подсвечник.
— Ну, начнем, Фрицель, начнем, — сказал дядя, посмеиваясь над моей вытянутой физиономией: уж очень мне было досадно, что я так рано вернулся домой!
Он сел и усадил меня к себе на колени.
Скучно было приниматься за Бюффона после целой недели забав и досуга. Но дядино упорство передалось и мне, и мы начали урок французского языка.
Занимались мы около часа, пока Лизбета не явилась накрыть на стол. Тут мы обернулись и увидели, что госпожа Тереза заснула. Дядя закрыл книгу и, пока Лизбета расставляла посуду, задвинул полог.
В ТОТ вечер после ужина дядя Якоб молча курил трубку за печкой, я сидел перед жестяной дверцей и, вытянув ноги, сушил отвороты своих шаровар, а Сципион стоял, положив голову мне на колени. Я смотрел, как на полу сбегаются и разбегаются алые огненные отсветы. Лизбета, по обыкновению, унесла свечку, и мы сидели в темноте. Огонь потрескивал в печке, как всегда во время больших морозов; часы медленно тикали. Слышно было, как наша старая служанка моет на кухне посуду в каменном корыте.
Какие только мысли не приходили мне в голову! То в памяти всплывал солдат, убитый на гумне Реебока, то черный силуэт петуха на слуховом окне, то папаша Шмитт, приказывающий Сципиону нести строевую службу; потом Альтенберг и катанье на санках. Все это мерещилось мне, как во сне; заунывная песенка, которую выводило пламя в печке, словно вторила моим воспоминаниям, и сон незаметно смежил мне глаза.
Так прошло около получаса. Меня разбудил топот деревянных башмаков в сенях; дверь раскрылась, и в комнате раздался веселый голос Кротолова:
— Ну и сне́га, господин доктор, ну и сне́га! Снова повалил, зарядил на всю ночь!
Должно быть, дядя тоже задремал, потому что шевельнулся и отозвался он не сразу.
— Что же вы хотите, дружище Кротолов, такое уж время года, — сказал он, — теперь надо ожидать метелей.
Он поднялся и пошел в кухню за свечой.
Кротолов приблизился ко мне в темноте:
— А, Фрицель, ты здесь! И еще не спишь!
Вошел дядя.
Я обернулся и увидел, что наш Кротолов одет по-зимнему: на нем старая шапка из куницы — потертый куний хвост свисает ему на спину, куртка из козьего меха шерстью внутрь, красный жилет с карманами, болтающимися на бедрах, и старые шаровары из коричневого вельвета с двумя заплатами на коленях. Он улыбался, щуря маленькие глазки, и что-то держал под мышкой.
— Вы пришли узнать, что напечатано в газете, дружище? — спросил дядя. — А нынче с утра не было газеты. Почтальон запоздал.
— Нет, господин доктор, я пришел по другому поводу.
И он положил на стол увесистую старую книгу в деревянном переплете с полдюйма толщиной, окованном большими медными накладками в виде виноградных листьев. Обрез книги почернел от ветхости и засалился, а почти каждая страница была заложена шнурком или тесемкой — так отмечались интересные места.
— Вот по какому поводу я пришел! — сказал наш друг. — В газетных новостях я не нуждаюсь. Захочу узнать, что делается на белом свете, открываю и смотрю.
Он улыбнулся, и его длинные желтоватые зубы показались под реденькими усами из четырех волосков, торчавших, как иголки.
Дядя молча придвинул кресло к печке и уселся в свой уголок.
— Да, да, — продолжал Кротолов, — тут все написано. Только нужно уметь понимать… да, понимать… — Указав себе на лоб, повторил он с задумчивым видом. — Буква ничего не сто́ит, а вот дух… надобно понимать дух.
Тут он уселся в кресло и с каким-то благоговением положил книгу на свои худые колени, затем раскрыл ее и сказал дяде, вопросительно смотревшему на него:
— Господин доктор, сотню раз я рассказывал вам о книге моей старой тетки из Геминга. Ну вот, нынче я и принес ее, чтобы научить вас узнавать прошлое, настоящее и будущее. Сами увидите, сами увидите! Все, что происходит вот уже четыре года, было предначертано заранее; я-то хорошо понимал это, да не хотел об этом говорить из-за Рихтера. Он бы меня на смех поднял: ведь дальше своего носа он не видит. И будущее в ней тоже предсказано; но я объясню все только вам, господин доктор, человеку рассудительному, разумному и проницательному. Вот почему я и пришел.
— Послушайте, дружище, — сказал дядя, — я хорошо знаю, что в этом мире много тайн, и я не так уж самомнителен, чтобы не верить во все те предсказания и чудеса, о которых поведали такие уважаемые авторы, как Геродот, Фукидид, Тит Ливий и многие другие. Но вместе с тем я так почитаю волю творца, что не стремлюсь проникнуть в тайны, которые он скрывает по своей бесконечной мудрости. Я предпочитаю узнать из вашей книги о делах, уже свершившихся, а не о грядущем. К тому же это гораздо понятнее.
— Хорошо, хорошо, узнаете, — ответил Кротолов; серьезный тон дяди ему понравился.
