В кабаре негде было упасть яблоку, шумно, празднично, оживлённо. «Полуночный джаз-банд» входил в раж, посетители пили пиво, коктейли, виски. В «Весёлом Париже» – как известно из проспектов, в изобилии распространяемых в городе, – «золотая молодёжь развлекается по умеренным ценам». За золотую молодёжь в Аракажу сходили торговцы и чиновники студенты и служащие, коммивояжёры, поэт Жозе Сарайва, молодой художник Женнер Аугусто, одни получившие образование, другие – нет, но перепробовавшие массу профессий, разного возраста, чья молодость в большинстве случаев перевалила за шестой десяток. Флори Хвастун, невысокий болтливый метис, из кожи лез, чтобы сделать первое появление Терезы на сцене «Весёлого Парижа» незабываемым событием. Впрочем, таковым оно и стало.
В день дебюта Терезе Батисте было не по себе, даже начался нервный тик, который она всеми силами пыталась скрыть. Сидя за стоящим в углу зала столиком, она ждала часа, когда должна была надеть костюм баиянки, чтобы выйти на сцену, и слушала Лулу Сантоса, который посвящал её в местные сплетни, рассказывая о каждом посетителе. Недавно появившаяся в Аракажу Тереза не знала никого из них, тогда как адвокат знал всех и вся.
Несмотря на царящий полумрак и задвинутый в угол столик, за которым сидела Тереза, красота её не осталась незамеченной. Лулу Сантос привлёк внимание Терезы к одному из столиков, за которым сидели двое бледных молодых людей – один болезненно бледный, бледность же другого была характерна для гринго с голубыми глазами, живущего в Сержипе, оба потягивали коктейль.
– Поэт не спускает глаз с тебя, Тереза.
– Какой поэт? Этот юнец?
Молодой человек с болезненно бледным лицом, положив на сердце руку, что должно было свидетельствовать о чувстве дружбы и преданности, встал и поднял бокал, приветствуя Терезу и адвоката. На что в ответ Лулу Сантос помахал рукой, держащей сигару.
– Жозе Сарайва – талант мирового масштаба, поэтище. К сожалению, жить ему осталось недолго.
– А что с ним?
– Чахотка.
– Почему он не лечится?
– Лечиться? Да он убивает себя, все ночи напролёт пьёт, это же богема! Известный в Сержипе прожигатель жизни.
– Больший, чем вы?
– Рядом с ним я паинька, пью своё пиво – и всё. Он же не знает меры. Похоже, хочет своей смерти.
– Плохо, когда человек хочет умереть.
Джаз, после того как музыканты пропустили по кружке пива, заиграл с новым воодушевлением. Поэт, оставив свой столик, подошёл к Лулу и Терезе.
– Лулу, дорогой, представь меня богине вечера.
– Моя подруга Тереза – поэт Жозе Сарайва.
Поэт поцеловал руку Терезе, он уже был навеселе, но глазах его читалась грусть, столь не соответствующая его развязным манерам и необдуманным поступкам.
– Зачем столько красоты сразу? Даже если поделить на троих, вы всё равно в убытке не останетесь. Давайте потанцуем, моя богиня?
Двигаясь к танцевальной площадке, поэт Сарайва остановился у своего столика, чтобы допить коктейль и представить Терезу приятелю.
– Полюбуйся, художник, совершенной моделью, достойной кисти Рафаэля и Тициана.
Художник Женнер Аугусто – именно он сидел за столиком – внимательно посмотрел на Терезу, чтобы никогда её не забыть. Тереза мягко улыбнулась, но безразлично, ведь сердце её закрыто, пусто, ему безразличны и восхищённые, и похотливые взгляды, теперь она была спокойна и почти владела собой.
Танцуя, Тереза и поэт оставили столик. На влажном лбу молодого человека выступили капельки пота, хотя в его объятиях была самая лёгкая, самая воздушная и музыкальная партнёрша. Музыке её научили птицы, а танцам – доктор. Танцует она превосходно и делает это с наслаждением, забывая обо всём на свете: в такт музыке идёт с закрытыми глазами.
Жалко только, что приходится открывать их, чтобы лучше понимать поэта, у которого из больной груди вместе с весёлыми словами рвётся настойчивый и непрерывный свист.
– Так, значит, Сверкающая Звезда самбы – это вы? А знаете, что реклама Флори – истинная поэма? Естественно, не знаете, да и зачем вам, ваша задача – быть красивой, и всё. Между тем я, прочитав рекламирующую ваш дебют афишу, спросил себя: Сарайва, а что же такое случилось с Хвастуном, что он стал поэтом? Теперь я могу ответить, и не только ответить. Могу написать десятки поэм, уж я как-нибудь переплюну Флори.
Он уже было собирался, не прерывая танца, прочесть слагающиеся сами собой хвалебные и льстивые вирши и, безусловно, сделал бы это, если бы совсем рядом с ними не начался скандал, который положил начало большой драке.
Тесно прижавшаяся друг к другу – щека к щеке – парочка кружилась в танце. Мужчина, похожий на коммивояжёра, во всяком случае, по одежде: спортивному франтоватому пиджаку, яркому галстуку – и густо напомаженным волосам, с улыбкой расточал комплименты и клятвы пышнотелой неопытной девице с миловидным профилем, а девица с удовольствием внимала его сладким речам и явно восхищалась элегантностью и изяществом манер партнёра, но не сводила беспокойного взгляда с двери. И вдруг она произнесла:
– Боже, Либорио! – Вырвалась из рук партнёра, бросилась было бежать, но, осознав, что бежать некуда, в ужасе заплакала.
