Капитан узнал это слово в последней своей поездке в столицу. Неподалёку от Дворца, где проходят приёмы, некто, представив ему государственного секретаря, сказал: «Доктор Диас — просер правительства». Жустиниано слово понравилось, и особенно потому, что знакомый употреблял его и по отношению к капитану: «Ваше превосходительство, капитан Жустиниано Дуарте да Роза, ваш престиж в сертане растёт. Я думаю, что очень скоро вы тоже станете просером». Удовлетворённый услышанным, капитан оплатил пиво и сигары беседующему с ним свободному журналисту и, смирив гордость, спросил:
— Просер, а что это такое? Знаете, эти иностранные слова…
— Просер — это политический шеф, важная фигура в государстве, человек образованный, значительность которого подтверждена общественным мнением. Например: Руй Барбоза, Ж. Ж. Сеабра, Гоэс Калмон, полковник Франклин…
— Оно французское или английское?
— Немецкое, — ответил болтун, заказав себе ещё пива. У просера определённые обязанности, а не только то, что он противостоит чему-то в момент политической кампании. Это ясно. И смерть стирает всякие расхождения во взглядах, сказанное уже не сказано, оскорбления и обиды хоронятся с усопшим, доктор был просером — и всё. В магазине счёт открыт, ваше превосходительство.
Невероятный, неожиданный подарок; несколько дней спустя дона Брижида обнаружила причину открытого ей кредита и сближения её с семьёй капитана. Она была сражена, нет, нет, не может быть, невозможно поверить! Какой-то абсурд, даже представить невозможно, но факт: капитан положил глаз на Дорис и кружил вокруг её юбок.
Да юбки-то короткие, детские, и туфли без каблуков; дона Брижида не относилась к дочери как к девушке, хотя ей четырнадцать и пришли месячные, и одевала её как девочку, что было дёшево и говорило за отсутствие перспектив. Никогда в голову доне Брижиде не приходила такая простая мысль, что кто-то может интересоваться Дорис, этой молчальницей, замкнутой в себе девочкой, трудно сходящейся с кем-либо, без друзей и подруг, всей во власти церкви: месс и новен. «Эта будет монахиней», — повторяли кумушки, и дона Брижида не разуверяла их, нет. Другого пути она и сама не видела, как не видела лучшего решения всех их жизненных проблем.
Дорис унаследовала от отца лабильность нервной системы, с лёгкостью на всё обижалась, плакала по пустякам, пряталась по углам с чётками в руках. О физических данных дочери дона Брижида предпочитала помалкивать, хоть и не такая она была уродина. Глаза большие, светлые, испуганные, волосы белокурые, вьющиеся, вот фигура — да, тощая: кости и кожа, ноги как щепки, плоская как доска, однако имела влюблённого. Дона Брижида, в чьей материнской любви никто не может сомневаться, прижимая дочку к своей роскошной груди Матери-Царицы, драматически говорила: «Моя золушка!» Да, явно Иисус, как очарованный принц, отметил эту золушку Сержипе, а монашки педагогического училища и больницы воспитали в ней склонность к задумчивости и молчанию. Жестокие же соученицы-школьницы прозвали её Матушка Скелет.
И вот её увидел капитан! Ни на улице, ни в коллеже никогда ни один мальчишка не поднял глаз на Дорис ни с нежностью, ни со злостью, как ни один не пригласил её за холм, так сказать, классическое место для влюблённых, именно туда держат путь многие после уроков, чтобы постичь азы любовные. Обо всём этом Дорис только слышала. Соученицы имели такую приятную для них слабость поверять ей о поцелуях, объятиях и всем прочем. Хвастливые показывали ей фиолетовые пятна на шее, искусанные губы. Дорис всё это слушала молча, не улыбаясь. Но за холм ни с кем не ходила.
