– Солнце так редко появляется, правда? – шепчу это тихо-тихо, даже не надеясь, что Хозяин услышит. Делаю глубокий вдох и медленно, сквозь сложенные в трубочку губы, выпускаю воздух, постепенно отпуская боль и успокаиваясь. В конце концов, это произойдет не сегодня, и не завтра, и не послезавтра. Быть может, у меня впереди еще много дней, много-много-много-много.
Много.
– И это все, что тебя волнует?
– И это все, что меня волнует, – эхом отзываюсь я, наигранно улыбаясь и расправляя плечи. Не позволю жалости к себе подавить то малое, что осталось в моей жизни. Например, возможность дышать, видеть, чувствовать, наслаждаться красками, звуками, прикосновениями. Ничего не меняется, совершенно, просто теперь у меня меньше времени и нужно уложиться в отведенный отрезок.
Рэми коротко кивает, заканчивая разговор и поднимаясь с места, а я продолжаю сидеть, ожидая его приказа и, наконец, поворачивая голову вправо. Там, в отражении стекла, я – бледная, болезненно изможденная, изуродованная некрасивыми синяками, но в то же время будто переродившаяся, новая, другая – наполненная жаждой жизни. Впервые вижу себя такой и не могу не улыбнуться, в этот самый момент ощущая гордость за себя – я не сломалась, стала сильнее. Главное, продержаться, не угаснуть, не опустить руки. В отражении, всего на мгновение, появляется Господин. Он останавливается, пересекаясь со мной взглядом, и, точно так же, как и я, смотрит на меня-другую с неким пониманием, будто прочитывая меня от начала и до конца. Все, что я чувствую; все, что я думаю; все, о чем я никогда не скажу и чего спрячу далеко в сердце.
В моем больном изношенном сердце.
Господин уходит, и пару минут я молча сижу в кресле, пока сильная жажда не заставляет меня встать и прийти на кухню. Вся она наполнена вкусными запахами: начиная от запаха жареного мяса и заканчивая тонким ароматом ванили. Застенчиво мнусь у порога, не зная, как попросить у Хелен стакан воды, учитывая наши натянутые отношения в последнее время.
– Проходи, Джиллиан, я не кусаюсь, – она улыбается, как тогда, доброй материнской улыбкой, а мне становится стыдно, стыдно за то, что я как надутый ребенок все это время злилась на нее. В конце концов, у каждого своя вера, и я не имею права отвергать чужое мнение. Сажусь на высокий стул, поправляя задравшуюся футболку и убирая волосы за плечи, а Хелен, домашняя и уютная, начинает носиться по кухне, ставя чайник и доставая из шкафа чашку. – Хочешь есть?
– Нет, спасибо, я дотерплю до ужина.
– Тогда чай, да. Знаешь, специально для тебя я испекла торт. Надеюсь, тебе понравится, рецепт не такой уж и сложный, так что, если захочешь, могу показать. А еще на ужин мясо, как ты любишь. И самое интересное я оставила на потом – орехи, думаю, Господин не будет против, – Хелен говорит это между делом, ее руки мелькают перед моими глазами, когда она ставит передо мной блюдце с большим куском торта и чуть ли не гладит по голове, предлагая попробовать. Сдержанно улыбаюсь, тыкая вилкой в красивый воздушный крем розового оттенка и только сейчас до конца понимаю ее слова, все пропитанные какой-то ненормальной заботой.
– Хелен, почему ты это делаешь? До моего дня рождения еще долго, не вижу повода так баловать меня, – Господи, просто пусть это окажется не то, о чем я думаю. Просто пусть она скажет, что вся ее забота и желание угодить не рождены жалостью. – Хелен? – Поджимаю губы и демонстративно кладу вилку на стол, наблюдая за тем, как Хелен потерянно расправляет складки на фартуке. У нее виноватая улыбка и жалость, чертова жалость застывшая в грустных глазах, устремленных на меня. Так и есть. – Только не надо меня жалеть, я еще не умерла, – аппетит пропадает полностью, и я забываю, зачем вообще зашла на кухню, раздраженно вставая со стула и быстрым шагом покидая ее. Слезы скапливаются в горле, и мне хочется зареветь навзрыд, чтобы выплеснуть то гнетущее чувство внутри, поселившееся после разговора с Рэми. Останавливаюсь, прижимаясь лбом к стене, и глубоко дышу. Сильной, сильной, я должна быть сильной – нужно помнить об этом. Проговариваю это вслух, раз за разом, словно втирая в себя, и, наконец, справляюсь с начинающейся истерикой.
Вот так, Джиллиан Холл, все не так уж и сложно.
***
В моей комнате еще пахнет лекарствами, хотя я проветрила ее, а от стеклянных баночек, как и от капельницы, не осталось и следа. Все это я сложила в большой черный мешок, завязала наглухо и снесла вниз, чтобы Хелен избавила меня от любого напоминания о случившемся – наивное желание стереть из истории жизни всякий намек о болезни. Чистое постельное белье, влажная уборка, горячая ванна, которую я жду не дождусь, то и дело заглядывая в ванную и проверяя уровень воды. Плюс этого дома – возможность понежиться в большой керамической ванне на высоких подножках, оставшейся, по-видимому, с далекого прошлого.
Жаль, что в Венсене, я лишена такой роскоши.
