— Не вы ли написали вот эту статью, где всячески бранят атамана Дутова и ругают на все лады алаш-орду. Не ваш ли это псевдоним «Шамиль»?
— Моё имя Сакен.
— Нет, нам известно, что это вы. Об этом нам сообщили работники редакции.
— Они могли ошибиться.
— Коли так, кто же этот «Шамиль»?
— Не знаю. Официальный редактор газеты Рахимжан Дуйсембаев. Спросите его.
Мне было известно, что в это время Рахимжан находился в бегах, скрывался в степи, поэтому я и притворился не знающим «Шамиля».
Толебай вынул из кармана ещё одну бумагу:
— Ну ладно, а вот это сочинение узнаёте?
Он держал в руках моё письмо, адресованное в сибирский краевой совдеп, где я подробно докладывал о действиях алаш-орды. Развернув это письмо передо мною, он спросил:
— Не вы ли браните здесь алаш-ордынцев?.. Не ваша ли это подпись?..
Я не смог отказаться, ибо это был текст, правленный мной после машинки.
— Возможно, что я написал.
Меня заставили подписаться на полях статьи в подтвержденье авторства.
Толебай опять вынул какую-то бумагу из кармана:
— Узнаёте? Не вы ли сочинили её от имени народа? Это был подлинник нашей телеграммы, адресованный в Москву от имени акмолинского съезда бедноты. На нём опять были мои исправления после машинки. Я не смог отвертеться, оказался пойманным с поличным.
— Когда составлялась эта телеграмма, я тоже присутствовал, — ответил я.
— Кто присутствовал кроме вас?
— Народу было очень много. Не помню, кто присутствовал, кто отсутствовал.
— Подпишите телеграмму, указав: «Написано мной», — предложил Толебай.
— Как же я могу приписать себе коллективное творчество?
В конце концов вынудили меня подписаться, причём я указал, что «участвовал при составлении».
— Вы против алаш-орды? — спросил Чонтонов.
— Да, против! — ответил я.
— Почему?
— После свержения царя алаш-ордынцы решили отделить казахов от русского народа и пожелали стать казахскими ханами, самостоятельными местными царьками. А по нашему мнению, избавленный от самодержавия казахский народ теперь не нуждается в ханах. Националисты хотели окончательно отделиться от русских, хотели изгнать всех крестьян с казахских земель. Это могло привести к катастрофе. Мы лишились бы поддержки русского трудового народа, который свергнул царя и добился равноправия для казахской трудящейся массы. Вот по какой причине я выступил против алаш-орды.
Русские члены комиссии вопросительно переглянулись, чернобородый крестьянин недобро покосился на казахов.
Мне показалось, что подлинные цели алаш-орды присутствующие русские только лишь сейчас узнали из моих слов. Толебай, торгаш Ташти и мулла Мантен не знали, куда деваться. Они покраснели, ударила им в лицо нечистая кровь.
Русские продолжали недобро и вопросительно смотреть на своих соседей алаш-ордынцев. Убедившись, что мои слова попали в самую точку, я подписал бумагу.
Мне предложили выйти в зал. Продолжали допрос следующих товарищей. В зале я остановился перед окном. Ко мне подошли Ташти и Толебай и притворно-мирно стали беседовать со мной. Со стороны могло показаться, что они — мои близкие родственники.
— Ничего, ничего, придёт время, освободишься, — успокаивали они меня.
С Толебаем мы когда-то учились вместе в городской школе, были приятелями. Обменялись сейчас «дружескими» упрёками.
Через несколько минут мои «благодетели» пошли продолжать допрос.
Вдвоём с Байсеитом мы зашли в один из школьных классов. Сюда через конвоира нам прислали кумыс.
Мы наслаждались кумысом и неожиданно заметили двух казашек, вплотную подошедших к нашему окну. Одна из них оказалась женой Байсеита, а другая тёщей. По нашему довольному виду они решили, что смутные надежды на хороший исход должны оправдаться. Показывая на свои белые кимешеки, они как бы спрашивали: ну как вы, чисты, обелены, оправданы?
Я отрицательно покачал головой.
Комиссия продолжала допрос. Без конца сновали разные офицерики, то входили, то выходили, то пробегали (в бешенстве, словно коровы под натиском оводов). В руках плётки, а у некоторых розги. Глаза поблескивают, словно у испуганных молодых верблюдов. Когда комиссия закончила работу, звеня кандалами, подгоняемые конным конвоем, мы вереницей потянулись обратно в тюрьму.
После допроса распространился слух о том, что якобы теперь оставят в тюрьме только самых опасных преступников, а всех остальных выпустят на волю.
Каждый день передаются самые немыслимые слухи, которым невозможно верить, слухи то удручающие, то радующие.
Все жаждут свободы.
Перед тюремными окнами всё чаще появляются друзья, родственники, наши отцы, прибывшие из далёкой степи.
Мы стараемся бодро кивнуть им, поздороваться с ними. Они отвечают с безмолвной, щемящей душу горечью. Иногда, при человечном надзирателе, нам удаётся перекинуться несколькими словами.
Один день уныло похож на другой. Время как бы замерло, остановилось. Играем в шахматы и шашки из сырого хлеба. Рассказываем о былом. Иногда пытаемся разыгрывать друг друга, чтобы убить время.
