За Иртышом в некоторых местах снег вовсе растаял, и мы сразу почувствовали тяжесть пути. Еле двигались изнурённые лошади по грязи, по талому снегу. Не проехав и одной версты, вороной конь совсем остановился. Попробовали подхлестнуть его — безуспешно. Отчаявшийся хозяин остался со своим усталым конём, а мы вчетвером поплелись дальше пешком по влажной чёрной земле, ведя за собою пёстро-гнедого коня и жёлтого верблюда.
В местах, где совсем не было снега, конь напрягал последние силы, но сани останавливались. Земля залита обильной весенней водой. Когда падал верблюд, мы снимали с него вьюки, поднимали бедное животное и снова навьючивали.
Продвигались еле-еле. Вода проникла в продырявленные сапоги.
Бредём по колено в воде и тащим за собой коня и верблюда. А они тащат на себе продукты голодающим детям, женщинам, беспомощным старикам и старухам.
Но наши клячи больше стоят, чем идут. Пройдут два шага и падают в глубокий подтаявший снизу снег, и мы из последних сил выволакиваем их, ставим на ноги. Бешметы на спинах взмокли от пота, и нам кажется, что не скотина тащит груз, а мы.
К вечеру мы проехали всего вёрст десять и остановились на ночлег на чуть просохшей проталине рядом с дорогой. После захода солнца стало холодно. Вода замёрзла. Мокрую от пота одежду, старые сапоги и портянки — всё начал хватать цепкий мороз. Замёрзли все. Я был легко одет и скоро закоченел, но ни слова не сказал караванщикам. Развели костёр, отогрелись, вскипятили воду. Спать легли, скорчившись между мешками с хлебом. Я проснулся среди ночи от невыносимого холода, всё моё существо с ног до головы было охвачено морозом. Я поднялся. Кругом тишина. Пятнистую землю белым бархатом покрыл лёгкий туман. Небо чистое, нет ни облачка. Нет и луны, только ясно видны мерцающие звезды. Царит немая тишина. Караванщики лежат между мешками, спокойно посапывают. Рядом шумно дышит жёлтый верблюд.
Студёный запах мёрзлой земли расплывается вокруг. Кажется, вся вселенная охвачена морозом и дремлет в лёгком тумане, и бодрствует только конь. Он пасётся, щёлкая зубами, вырывает корни трав, только что освободившихся из-под снега. И конь пёстро-гнедой, и земля пёстро-гнедая…
Чтобы согреться, я начал бегать взад и вперёд и, немного обогревшись, снова лёг, но скоро опять замёрз и, опять поднявшись, начал бегать, кружиться, хлопать себя по бокам. Так повторялось несколько раз до утра…
На следующий день мы поплелись дальше… Брели по грязи, по слякоти, по колено в мутной воде. Пересекли железную дорогу, проложенную между Иртышом и заводом «Экибастуз», прошли через два посёлка.
Весь день мы месили ногами грязь, брели по вешней воде, то развьючивая, то опять навьючивая измождённое тягло. Когда к вечеру стало холодно, совсем обессилев, отчаявшись, я окончательно расписался. Не было ни сил, ни желания шагнуть вперёд. Я молча поднял лицо к небу, глянул на ясные звёзды, вспомнил о родной матери, которая ждёт меня в ауле и, приободрившись, пошёл дальше.
Преодолевая тяжесть распутицы, мы только через неделю выбрались на подсохшую землю.
Вдоль дороги безлюдно. Изредка попадаются на глаза жалкие казахские лачуги.
У одного казаха мы сменили сани на двуколку. Теперь мы часто останавливаемся. Ни в каком ауле сейчас не найти подводы, все в крайней бедности после жута, голодные, худые.
Мы бредём и бредём, подгоняя лошадь и верблюда. Старая разболтанная двуколка скрипит и стонет.
Наши ноги истёрты. Движемся крайне медленно. Но всё же, когда вышли на сухую землю, караванщики начали чаще заговаривать со мною, выяснять подробнее, кто я и откуда.
— Я казах из Омска, — повторил я. — С детства попал на работу далеко от дома. Рано лишился родителей. Теперь вот еду в поисках своих нагашы[72]. Они живут где-то в горах Баян-Аула. Вот и всё…
Они начали обстоятельно расспрашивать о моих родственниках.
— К какому из мелких родов они принадлежат, я точно не знаю. По-моему, к Айдаболу[73] — одному из разветвлений рода Каржас, — ответил я.
Это их не удовлетворило, и они продолжали меня всё время теребить. По их словам, сами они принадлежат к одному из «влиятельных» родов Каржаса.
— Наши аулы находятся на юго-восточной стороне Баян-Аула, в горах Шокпар и Аулие, — утверждали мои спутники.
Старший караванщик — человек с окладистой чёрной бородой, сын хаджи Кенбая. Если память мне не изменяет, имя его Смаил. Один из его товарищей — далёкий родственник хаджи Кенбая по имени Бекмухамбет. Второй, как мне помнится, Толебай, он из городской бедноты, занимался мелкой торговлей.
Как-то раз, шагая рядом со мною впереди верблюда, Бекмухамбет сказал:
— Слушай, Дуйсемби, ведь мы с тобой вместе едем, вроде однокашники, а ты от нас что-то скрываешь. Видно, что ты совсем не простой жигит, раскрой-ка свою тайну!
Я рассмеялся и попытался отшутиться. Бекмухамбет, видя, что ничего не добьётся, отстал от меня. Но вскоре поравнялся со мной Толебай и начал:
