Проснулся рано. На небе ни облачка. Мягко веет ветер, нежный, как шёлк. Солнце взошло. Зелёная травка еле-еле виднеется, словно пушок на губе юноши. Я любуюсь Баяном, и кажется, все испытания, тяжёлые невзгоды теперь навсегда остались далеко позади. Уставшие измождённые мускулы стали крепкими, как железо, и напрягаются под кожей, словно плетеный кнут. Кажется мне сегодня, что вся вселенная пребывает в радости.
Шагаю по склонам Баяна. Роскошные деревья зеленеют пушистыми бутонами. На самой вершине стоит высокая стройная сосна в зелёной шапке. Слышен запах распускающейся зелени. Прозрачный воздух напоминает молодой кумыс, утоляющий жажду одним своим ароматом.
Иду узенькой тропинкой по склону. В ушах у меня звучат мелодии. Их поют горы Баян. По ущельям между деревьями, извиваясь, бегут ручейки. Звонкое журчание, их стремительный бег напоминают шумные голоса резвящихся детей. На деревьях поют птицы, свистят, прыгают с ветки на ветку, гоняются одна за другой, словно дети играют в жмурки. С беспорядочным гомоном лесных птиц сливается голос степного жаворонка. Склоны, камни, журчащие ручейки, деревья, высоты и впадины Баяна — всё поёт, всё сливается в радостном единстве…
Я шагаю. В полдень умылся у ручейка, напился воды, вынул из кармана лепешку, испеченную на кизячном угле, и, можно сказать, пообедал.
Отдохнув на солнцепёке, я снова тронулся в путь. Заглянул в два аула у подножья горы, тщательно расспросил, где аул моего нагашы.
В пору полуденной молитвы я прибыл в аул нагашы.
На восточной окраине аула женщина собирала сухой кизяк. Я расспросил, где дом моего нагашы.
Аул имел жалкий вид. Низенькие неприглядные лачуги. Во дворах грязно.
А вот и избёнка моего нагашы. Возле неё, совершая омовение, готовился к молитве мой нагашы — Ильяс, сухощавый, рослый, седобородый старец.
— Ассалаумаликум, — поздоровался я.
— Аликумсалем, здравствуй, свет мой, — ответил он.
— Здоровы ли вы? — продолжал я.
Аксакал меня не узнал, спросил, кто я такой, откуда.
Прошло всего лишь четыре года, как мы виделись с Ильясом. В 1915 году он приезжал к нам в аул и гостил с неделю. Как раз в эти дни я приезжал из Омска на летние каникулы, и мы подолгу говорили с аксакалом о разных делах. Ильяс в молодости побывал в разных походах и рассказывал мне о своих приключениях, о событиях давно минувших дней.
Прошло всего лишь четыре года. И он меня не узнаёт!
— Не узнаёте? — спросил я.
Он пристально поглядел на меня.
— Светик мой, память слабая… Не совсем узнаю… Мы отошли в сторонку, сели, не отрываясь, смотрим друг на друга.
— Значит, не узнаёте? — продолжал я.
— Нет… не узнаю…
— Вы знавали когда-нибудь Сакена?
— Какого Сакена? — Он крайне удивился. — Сакена, сына Сейфуллы, что ли?
— Да…
— Знаю, а что?
— Я и есть тот самый Сакен…
Ильяс вздрогнул, глаза его расширились.
— Брось, светик мой! Не надо шутить со мною, я не ребёнок…
«Неужели моё лицо изменилось до неузнаваемости?»— подумал я. Тюрьма оставила свой глубокий след на моём лице. Ещё в Славгороде, случайно увидев себя в зеркале, я вздрогнул, испугался своего вида. На лице моём чётко обозначились несколько глубоких морщин…
Но сейчас же я вспомнил, что дочь Жантемира в ауле, где я заночевал вчера, узнала меня по давней фотокарточке. А родной нагашы не узнаёт. И видел меня всего лишь четыре года тому назад…
Я начал рассказывать своему нагашы все подробности того лета, когда он приезжал в наш аул, перечислил членов нашей семьи и насилу заставил аксакала поверить, что я всё-таки Сакен.
Бедный мой нагашы, убедившись наконец, что это я, сразу заплакал.
— Голубчик мой, какое же горе пережил ты!?
— Только никому не говорите, кто я такой. Моё имя Дуйсемби… Скажите всем, что я сын племянника из Акмолинского уезда. Работал на заводе «Экибастуз». Теперь я заболел и возвращаюсь в свои родные края…
Обо всём договорившись, мы зашли в хибарку, разделённую длинной печкой на две половины. Внутри очень бедно. Сидят три старухи, две молодицы, два жигита, двое детей. Поздоровались. Ильяс представил им меня так, как мы условились. Через некоторое время посторонние ушли. Заперев дверь изнутри, оставшись наедине с домочадцами, Ильяс поведал им мою действительную биографию. Когда нагашы закончил свой рассказ, все плакали. С этого часа я прочно обосновался в этой семье…
В доме нагашы я прятался дней двенадцать. У соседа была домбра, я забавлялся ею и забавлял других. Зажили раны на ногах. Ильяс жил крайне бедно, имел истощённого сивого коня, тощего тёмно-серого вола, четыре-пять коз и одну дойную корову — вот и весь скот. Семья большая: старик со старухой, сын Ракиш, дочь Ильяса — вдова с тремя детьми. Домашняя утварь не стоила и десятка рублей, курносый чёрный чайник, залатанная узорчатая кошма, одно стёганое одеяло столетней давности, разломанный сундук. Чайные чашки скреплены проволокой. Очаг сложен кое-как. Сломанный жернов, треснувшее деревянное блюдо и тому подобный хлам. Лачуга построена из сырого самана, стены неровные.
