На узорчатой кошме сидит дочь Балабая, безмятежная красавица степи с домброй в руках. Я лежу на спине И гляжу в небо, будто хочу сосчитать звёзды, купаюсь в глубоком море моей мечты. Рядом с нами стоит тёмно-рыжий жеребец с белым пятном на лбу. Поводья привязаны за переднюю луку седла. Красивый скакун тоже как будто мечтает, дремлет, изредка чмокает губами. Кругом тишина… Но вот послышалась нежная мелодия домбры. Домбра дрожит, словно размышляет о чём-то. Красавица, дочь Балабая, исполняет песню «Зулкия», сочинённую в Акмолинске. Своей печальной песней Зулкия как будто утешала себя, как ребёнка…
…Она утешает сама себя, потому что никто не проявляет участия в судьбе бедной девушки, никто не обращает внимания на её слёзы.
А земля и небо молчат. Небо и земля — глухи…
Я рассказал об одном из вечеров, который мне запомнился.
Вскоре разнеслась весть, что в соседние аулы прибыли волостной управитель и пристав.
Хотя во время колчаковщины и правления алаш милицию все величали «начальником», но в окрестностях Баяна звали по-старому «приставом».
«Зачем приехали? По сбору чего?»— встревожился аул Балабая. Оказалось, что для нужд фронта с каждого аула требуется по одной лошади, по одной телеге, по одной кошме и по одному жигиту.
Вслед за этой вестью пришла и другая весть: Пригодного коня с телегой забирают насильно. Жесток и волостной и пристав. Волостной — один из потомков Чермана, из рода Каржас.
У Балабая имелась одна сносная телега и пять хороших жеребцов. Самый лучший из них — беговой тёмно-рыжий жеребец с белой отметиной на лбу. Сыновья Балабая говорили, что волостной Черманов залюбовался им ещё тогда, когда жеребцу было всего два года от роду. В 1916 году, когда казахскую молодёжь забирали на тыловые работы, на скачках этот тёмно-рыжий двухлеток получил приз. После скачек волостной Черманов освободил двух сыновей Балабая от тыловых работ и за это забрал призового жеребца с отметиной. После свержения русского царя сыновья Балабая сами забрали жеребца обратно. Теперь, при власти Колчака и алаш-орды, тот же Черманов снова стал волостным. Усердствуя по сбору помощи войскам алаш-орды, он притеснял народ так, что у того хрустели кости. Было ясно, что Балабаю он не простит угона призового жеребца, своего любимца.
Аул переполошился. Мукай обратился ко мне за советом. Я предложил свой план — в крутом овраге спрятаться вместе с телегой и лучшими жеребцами из табуна.
Захватив с собой кислого молока, кумыса и творога, мы с одним из жигитов Балабая уехали из аула. Подо мной тёмно-рыжий жеребец с отметиной, других коней мы вели за собой в поводу. Мы договорились — когда волостной уедет из аула, нам должны сообщить об этом, причём вестовой сначала должен подняться на возвышенное место, чтобы мы смогли его заметить издали.
Мы поселились на оставленной зимовке в горах, кормили сеном лошадей, днём и ночью зорко их караулили. Днём, раздевшись до пояса, мы с жигитом подставляли своё тело тёплым лучам солнца. Я рассказываю весёлые истории, мой слушатель смеется:
— Эй, Дуйсемби, ты очень забавный человек!
Мы спасли от волостного коней и телеги. Больше месяца я пробыл в ауле Балабая.
