Когда стемнело, мы перевалили через увал, за ним увидели обрыв и хмурую бездну. Вот эту бездну и называют, оказывается, Сары-Торангы. Вокруг непонятная растительность, которая встречается только в Голодной степи: «мужгин», «туйекарын» («живот верблюда»), «итсигек» и подобные им травы и кустарники, названий которых многие даже и не слышали.
Мы остановились у края впадины.
— Здесь всегда останавливались кочующие аулы, — пояснил Мадибек. — Если кто-то ночевал здесь вчера, то сегодня угли их костров ещё не потухли окончательно…
Мы слезли с лошадей и начали ворошить остатки костров. Братишка Мадибека Батырбек нашёл красные угольки. Все мы сгрудились у этого костра.
Мы заночевали на этом месте. В темноте стреножили лошадей, поставили юрту, насобирали боялыча и разожгли в юрте костёр.
Табунщик Суйиндик, пучеглазый, крутолобый, чернявый жигит, принёс воды. Поставили треножник и начали готовить мучную похлёбку.
Мои спутники, проводя каждую зиму на берегах Чу, знают здесь каждый холм, каждый колодец как свои пять пальцев. В самую тёмную ночь не заблудятся, найдут воду и стоянку.
Переночевали в юрте и ранним утром, напоив лошадей в «слепом» колодце, двинулись дальше…
В Сары-Арке мой тёмно-рыжий конь кормился зелёными, мягкими, как шёлк, пахнущими, как мускус, вкусными и сочными травами — бетеге (перистый ковыль), тарлау, зелёной полынью, чёрной полынью, клевером, бидайыком (пыреем), коде (типчаком), мия (солодкой) и множеством других чудесных трав.
В Голодной степи такого корма нет, травы здесь редкие, однообразные, высохшие, жёсткие, пыльные.
Вода в Сары-Арке почти всегда пресная, чистая и прозрачная, и её очень много. Здесь же вода встречалась редко, да и вкус её не тот.
Без хорошего корма и воды мой конь отощал. Когда вечером я гладил его лоб и трепал холку, он обнюхивал меня и тяжко вздыхал. Взгляд его печальных глаз гнетуще действовал на меня… Я обнял бархатистую шею коня и прижался лицом к его губам… Самый близкий мой товарищ, самый близкий друг с тех пор, как я покинул родной аул, — это мой конь! Я посвятил ему стихи.
В один из прохладных дней, взобравшись на холм, ставший на нашем пути, мы все радостно зашумели! Под холмом на широкой плоской равнине увидели табун лошадей.
Мадибековцы сразу узнали, чьи это лошади.
— Это же лошади Тыныса!
— Да, да, лошади Тыныса!
Мы повеселели. Показались два всадника.
— Это же сам бай!
— Да, это же сам Тыныс! — восклицали радостные мадибековцы.
Один из встречных был в старой коричневой одежде, с курыком на плече, вероятно, табунщик. Сам бай сидел на упитанной саврасой лошади жёлтой масти с чёрной гривой и чёрным хвостом. Ехал он не спеша. На нём чёрная шуба, лисий тымак, на ногах чёрные сапоги, опоясан он кожаным посеребренным поясом.
Мадибековцы отдали салем и начали по-детски плакать. Оказывается, у Тыныса недавно умер старший сын.
Тыныс повёл нас к своему аулу. Проехали мимо табунов. Лошадей у бая около шестисот. Масть удивительно жёлтая, а хвост и грива вороные.
Зимуют на Чу аулы семи волостей. Пять из них — Тама, Жагалбайлы и ещё две волости тарактынцев — из рода Аргына. Тыныс был самым богатым в двух волостях Таракты. В аулах Таракты лошадей мало, по-настоящему богатых баев нет. Крупные байские хозяйства есть в пяти волостях Тама, Алшын, Жагалбайлы.
Мы остановились в доме бая Тыныса. Обстановка внутри не особенно роскошная, не на чем остановить взгляд. В аулах на кочёвке домашний скарб обычно небогат, такой же, как и у тех, кто находится при отарах на отгоне. Образ жизни кочевника нельзя сравнить с жизнью баев из Арки, таких, например, как Пан Нурмагамбет или дети Нуралы — Олжабай и Барлыбай. Те — белая кость, они гнушаются чёрной работы.
В ауле Тыныса мы разделились. Мадибековцы пошли своей дорогой, а мы с внучатым племянником Мадибека Батырбеком до самого вечера, погоняя коней, искали аул свата Батырбека. Нашли кое-как, переночевали, а назавтра прибыли в аул Мадибека.
В это время подкочевал и следовавший за нами аул. Я начал разыскивать Кошкинбая, но он куда-то уехал.
В ауле четыре неказистых юрты. Три бедняцкие. Только хозяйство главы аула можно было назвать середняцким.
