Замерла вдруг Черненко. Резкий разворот - и, перебивая мои слова:
- Я же сказала, что ты. Чего переспрашивать? Они уже и так там. Или ты чем-то серьезно занята?
Замялась я от стыда.
- Н-нет...
- Вот и нечего время тратить на пустые разговоры. Беги давай быстрее. Заждались уже.
- Х-хорошо, - обреченно кивнула.
Это был один из самых жутких моментов моей жизни. Я шла воочию наблюдать за тем, как заживо будут резать человека. Да и ко всему придется работать рука об руку с тем, кто меня ненавидит больше всех на свете. И, главное, за что?
Господи. Помоги...
Пусть пронесет... Пусть кого-то другого назначат! Пусть сам этот индюк откажется от работы со мной.
Хотя нет. Нельзя! Нельзя, что бы отказался. От этого еще больше проблем будет.
Так! Успокойся. Выдохни - и выброси глупые мысли из головы. Всё хорошо. Я справлюсь! И не такое проходили! И не та-ко-е!
Глубокие вдохи, пытаясь прогнать тошноту. Конечности дрожали от страха, холодило все тело, словно перед собственной смертью. Словно на эшафот иду, а не помогать спасать раненного...
Ну же, соберись!
***
Машинально постучала в дверь, оттягивая страшные события, но осознав абсурдность действий, тут же дернула полотно на себя и зашла внутрь. Операция уже началась.
- Ну, наконец-то, - сам себе под нос пробормотал Федор Алексеевич.
- Мой руки быстрее - и к нам, - шепнула на ухо мне Наталья и живо, обратно, кинулась к столу.
- Зажим! - скомандовал врач.
А после его голос стал едва ли различимый среди нарастающего шума работающего примуса, кипятящего воду. Неспешно подошла ближе (вытирая насухо руки) - и уставилась на разрезанную ногу пациента. Кожа раздвинута, а наружу проступают красные мышцы. Повсюду кровь. Даже некогда белый стол сейчас больше напоминал снег, залитый красным вином. Тошнота вмиг подкатила в горлу - и единственное, на что я была способна в данный момент, так это в ужасе закрыть глаза и тут же отвернуться.
- Не стой, протри инструменты! - гаркнула на ухо мне Попова.
Вздрогнула я, широко распахнув веки. Невольный вдох - и запах крови заполнил весь разум. Нервно чиркнула зубами. Попытка совладать с собой.
"Инструменты. Срочно протереть инструменты!" - приказываю себе, перекрикивая, нарастающее внутри, безумие.
Мухой кинулась к подносу. Схватить баночку со спиртом - и глубоко вдохнуть, сменяя одни мысли на другие. Машинально скривиться от отвращения, но тут же и с облегчением выдохнуть. Быстрые, ловкие движения под контролем отрезвевшего рассудка. Пытаюсь судорожно вспомнить все то, что раньше изучала про подобную ситуацию. Желание не просто не обременять присутствующих, а всячески помочь облегчить сей нелегкий, героический труд умелых рук медперсонала.
Принялась кипятить бинты...
Косые взгляды на Хирурга.
Сосредоточенный, он временами морщился, болезненно кривляясь, когда что-то не получалось, а временами коротко усмехался, глаза его загорались, будто только что познал истину бытия. Все это его упорство, отчаянная борьба за жизнь другого ценой собственных мучений, страха, чувства усталости и переживаний, были невероятными, и сродными, действительно, подвигу. Возможно, маленькому, как другим покажется. Но истинному подвигу, за который нельзя не отдать дань уважения.
В какой-то момент мне даже стыдно стало за все то свое поведение, негодование в его сторону и надежды, что скоро тот покинет нас, отправившись в какой-нибудь другой госпиталь. А ведь я неправа изначально, потому что даже те его нападки, в ночь своего приезда, ничто иное - как очередная, полная душевной боли, забота о людях, забота о тех, кто в этом очень нуждается...
Руки Федора Алексеевича активно дергались, сверкая оголенными локтями, при этом пальцы выплясывали, словно у пианиста, или, даже, вышивальщицы: тщательно продуманные, точные движения мастерски творили невероятное чудо. Смерть отступала шаг за шагом, а на смену ей рождалась великая надежда.
И вдруг наконец-то звук, такой приятный звонкий металлический шлепок: в цинковый тазик (что стоял на полу, у стола) полетел первый извлеченный осколок[9][9]...
Глава 41. Чашечка чая
***
- О чем задумалась, подруга? - подскочила ко мне Нина и села рядом на пустую больничную койку.
- Да так, о глупостях, - криво, лживо улыбнулась я и ожила, стала дальше мотать бинты.
- Небось о Соколове, - хитро прищурилась Потапова.
- О ком? - в удивлении уставилась на нее я.
- О Федоре Алексеевиче, - заулыбалась та.
- А, - отвернулась, вновь взор на свои руки и свою работу.
- Ха! Можешь даже не отвечать. Сейчас все девушки этого госпиталя только о нем и думают.
- Да ладно? - дернулась я; тут же обернулась к ней, ища шутку, опровержение.
- Ага, - загадочно, утопая в собственных каких-то мечтах, растяжисто протянула Нинка и хлопнула руками по своим коленям.
- Нашли о ком думать, - гневно гаркнула я и тут же принялась укладывать скрученные мотки в ящик.
- Ой, да ладно! Скажешь еще, что он тебе не понравился!
- Не понравился, - резко встала и прошлась к столу.
- И зря! Он - очень талантливый, добропорядочный человек!
- Откуда знаешь? - разворот и взгляд уставила на нее.
