Охота началась. На мире гуэ'ла Хальфусе, Шас'врэ Фал'шиа Бас'рех Валэль сражется против бронетанковых войск Адептус Механикус. Один против пятидесяти танков Империума. Шансы не на его стороне. Для того, чтобы уровнять силы, он использует всю мощь технологий Тау и Кайон — боевую доктрину Терпеливого Охотника.
Кайон избран. Приказ отдан. Охота началась.
Сверкнула молния. Внизу бушевали пожары, пожирая заводы планеты. Хальфус горел. В небесах бушевали бури, поднятые при посадке десантными кораблями.
Империя Тау пришла освободить этот мир, этот самозваный оплот марсианского жречества.
Они пришли освободить его и изгнать слепой догматизм, навязываемый далёким сердцем Империума. Выбор был прост: жить свободными в гармонии с Высшим Благом или умереть.
Люди, потерянные и ослеплённые невежеством, скованные древними и нелепыми традициями, отвергли тау’ва. Встретили выстрелами слова. Криками заглушили предложения мира. Ответили молчанием на призывы к диалогу.
Жречество Марса, как называли себя гуэ’ла, встретило тау’ва насилием, выкрикивая молитвы. Посланников тау казнили, даже не дав им сказать ни слова. Вместо ответа Империя получила назад лишь изуродованные тела. Были предъявлены обвинения в разжигании мятежа, и тау, чей разум уже был устремлён к этой цели, к этой планете, ответили на них с тяжёлым сердцем. Индустриальный мир будет приведён к покорности Империи Тау, его кузницы будут перестроены, а люди освобождены в соответствие с тау’ва.
Но Шас’врэ Фал’шиа Бас’рех Валэль думал не об этом. В его голове всё ещё звенели слова. Приказы, отданные самим шас’о без изысков и предисловий. Простые приказы.
— Охоться, — сказал ему командир. — Покажи гуэ’ла, чего стоит отвергнуть Высшее Благо.
Врэ’валэль кивнул, признавая свою роль и место в великой борьбе. Отданные им приказы были так же просты.
И теперь он шёл через развалины города людей. При виде шас’врэ команды воинов огня уважительно склоняли головы, а в глазах их сверкало что-то близкое к благоговению. Он не обращал внимания.
Шас’врэ прошёл мимо команды «Залпов», что притаились за осыпающимися кирпичными стенами здания гуэ’ла. Они прекратили стрелять из рельсовых винтовок и в знак уважения опустили орудия.
Им, своим собратьям, Врэ’валэль сказал тихие слова ободрения.
А затем он ушёл, скрылся в густом сумраке неосвещаемых городских улиц.
Таласка Йонс вглядывалась в тёмную халфусийскую ночь из недр «Несокрушимого железа», но не видела ничего сквозь дым, пламя и пепел. Даже сеносоры — ауспики «Леман Русса» мало что могли разобрать, хотя работали на пределе. Они проехали под огромной аркой в форме половины шестерни — священного для механикус символа. Она быстро сложила на груди знамение шестерёнки.
Если бы Таласка Йонс была полностью человеком, то могла бы выругаться, но она стала иной более двадцати лет назад. Механикус — да восславятся они! — удалили части её мозга и тела и заменили надёжными машинами. Поэтому Таласка Йонс лишь прошептала молитву Омниссии и благословенному духу «Несокрушимого железа».
Булькающий голос командира танка, Энри Харнольда, донёсся до неё на машинном канте. Он был подчёркнут указателями вежливости, но суть была выразительной и суровой.
— Видно что-нибудь?
— Почтенный сэр, я не вижу ничего, — ответила Таласка Йонс, дополнив сообщение решимостью и дисциплиной.
Харнольд удовлетворённо кивнул. Это был странно человеческий жест для того, кто потерял почти шестьдесят процентов плоти.
— Хорошо, — прошептал командир танка. Они были далеко в тылу, вдали от ксеносов, но осторожность никогда не бывает лишней.
Танк двинулся дальше.
Через две минуты он погиб. Первые потери. Первые жертвы.
Таласка Йонс, командир Харнольд — никто так и не понял, что их убило. Никто не увидел. Никто не услышал.
Только что они были живы, а в следующее мгновение остались лишь дымящиеся обломки.
В четырёхстах метрах справа по параллельной улице двигался Дельта-88В. Адепт Гурольф Прайс использовал сенсоры танка, пытаясь проникнуть сквозь окутавший его туман войны, загрязнений и производства. Атмосфера Хальфуса никогда не отличалась особой чистотой и стала только хуже после того, как прибыли ксеносы, а взбунтовавшиеся рабочие подожгли половину благословенных заводов.
Они как раз ехали мимо двух таких заводов — огромных и внушительных созданных по одному шаблону кирпичных зданий, на стенах которых догорали молитвенные знамёна. Ветер раздувал пламя.
Адепт Прайс выругался. Он воспользовался грубым языком, обрывками кода, мерзкими по самой сути. Это выдавало в адепте глубокое чувство тревоги, глубокое чувство эмоций и недостатка благословенной логики.
Он получил от командующего танка предупреждение, смягченное, однако, выражающими понимание символами. «Эмоциональные реакции не подобает служителям машины».
Адепт Прайс прошептал извинения и продолжил сканировать маршрут. На экране прыгали и дрожали линии показателей, складывающиеся в здания или прячущихся в переулках диких рабочих.
Прайс смотрел на экраны аугментическими глазами, которые кликали и жужжали, пока остатки его мозга сканировали рудиментарный манифольд в поисках возможных ответов. Из-за помех система работала неправильно, сигнал то появлялся, то исчезал.
