– Что же вы меня грабите-то?
– Что?
Я показала на счетчик:
– Я ведь не американская или немецкая туристка. Я испанка. Зачем же меня грабить?
Таксист был поджарый, с черными крашеными волосами, слегка взбитыми надо лбом на манер кока, с тонкими подбритыми усиками, какие обычно носят предатели в старых черно-белых фильмах. Худые руки были сплошь в татуировках, а в ухе посверкивал маленький брилльянтик.
– Испанка?
– Да.
– Мне нравится «Реал Мадрид».
Он вышел из машины и открыл мне дверцу. Руку с тремя золотыми перстнями на пальцах прижал к своей шелковой сорочке в области сердца. На другом запястье блестели часы и толстая цепь-браслет, тоже золотые.
– Я не граблю вас, синьора. Вот хоть коллег моих спросите, – он показал подбородком на остановку такси на углу. – Спросите их, кто таков «граф» Онорато.
Он был, что называется, оскорблен в лучших чувствах. Я покорно пожала плечами и протянула ему две бумажки по десять евро, которые он с меня требовал. Он гордо отказался:
– Вы ошибаетесь на мой счет и на счет Неаполя! Я не возьму с вас денег!
Я заспорила, не желая принимать таких благодеяний, таксист стоял на своем. Потом я, извиняясь за свою нечуткость, пыталась засунуть купюры ему в карман, а «граф» Онорато сопротивлялся и, время от времени оборачиваясь к швейцару, с улыбкой наблюдавшему за нашим единоборством, скороговоркой выпаливал несколько слов на неаполитанском диалекте – видно, призывал его в свидетели поношения, которому подвергался. Это было по-настоящему забавно, а разрешилось все, когда я уплатила ему тридцать евро за то, что стоило десять.
– Если понадобится такси, я к вашим услугам, синьора, – сказал он на прощание, сунул мне визитку и, с ревом рванув с места, скрылся в потоке.
– Он в самом деле граф? – спросила я швейцара, подхватившего мой чемодан.
– Семейное прозвище, – объяснил тот, все еще улыбаясь. – По наследству от отца досталось. Большой мошенник был и выдавал себя за графа, пока его не упрятали в Поджореале.
– Куда?
– Так называется наша тюрьма.
Я остановилась в «Везувии», благо все расходы оплачивал Маурисио Боске и грех было не воспользоваться такой возможностью. На этом этапе, особенно после происшествия в Вероне и неприятного разговора с Бискарруэсом, я не испытывала никаких угрызений совести, когда раздвинула шторы в роскошном номере и увидела под балконом Лунгомаре, а перед собой – замок Дель’Ово и Неаполитанскую бухту, за которой на голубовато-сером горизонте угадывались Капри и побережье Сорренто. Разобрала чемодан, подключила ноутбук к Интернету и все утро работала. Потом сделала несколько телефонных звонков, спустилась, попросила у портье план города, разложила его по столу на террасе ресторанчика напротив отеля, где обедала, наслаждаясь почти весенним теплом, и тщательно изучила. Потом выпила две чашки кофе, вышла и совершила долгую прогулку до площади Беллини. Время от времени, останавливаясь у витрины или на светофоре, я словно бы невзначай оглядывалась, проверяя, не следят ли за мной. Ничего подозрительного не заметила, но в таком городе, как Неаполь, ручаться нельзя.
Нико Паломбо обитал в просторной студии типа лофт с великолепным окном на юг, откуда за крышами и террасами виднелась звонница собора Сан-Пьетро. Кроме запахов свежей краски и политуры весь дом был буквально пропитан атмосферой напряженного творчества. К стенам прислонены большие картины в подрамниках, рабочий стол на чурбаках завален листами ватмана и картона. В раковине вперемежку с немытой посудой громоздились флаконы из-под растворителя, аэрозоли, перепачканные краской склянки. Из музыкального центра, погребенного под грудой дисков, неведомый мне рэпер на неаполитанском диалекте и чрезвычайно напористо призывал разбомбить остров Лампедуза вместе со всеми иммигрантами. Missili, missili[39], – требовал он без обиняков, перемежая слова выразительными звукоподражаниями типа «пумба-пумба» – это означало разрывы бомб, накрывших цель, – и «буль-буль-буль» – это, вероятно, Лампедуза погружалась в море. Ну или я так поняла.
– Снайпер может быть здесь, – сказал мой хозяин, – а может, и не может. Но то, что он провел здесь сколько-то времени, – это точно. На улице сохранилась одна из его работ.
– Мне бы хотелось взглянуть.
– Легко! Граффити во всю стену неподалеку от центрального почтамта. Оно еще видно.
