Он резко крутанул руль влево, шины взвизгнули, и мы въехали в узкую улочку. Пролетев подряд на три «красных», вывернули на площадь перед зданием почтамта, а с нее вновь в переулок.
– Вот, – сказал водитель, затормозив. – Вот вам самый подлинный Снайпер.
Я ошеломленно вылезла из машины. За спиной у меня хлопнула дверца, и спустя мгновение «граф» Онорато стоял рядом и закуривал.
– Пикассо мне все же больше нравится, – сказал он.
Но в эту минуту я сомневалась, что предпочла бы Пикассо. Или еще кого-нибудь. Света, который давали неоновая вывеска и фонарь на соседней стене, было мало, но все же хватало, чтобы оценить огромное граффити – шириной по крайней мере четыре и высотой два метра, – которое, несомненно, днем выглядело еще монументальнее. В окружении персонажей, явно вдохновленных «Страшным судом» Микеланджело, но облаченных в нижнее белье современного покроя, умиротворенно улыбающаяся Мадонна держала на коленях Младенца Иисуса, чье лицо заменял фирменный Снайперов череп. Подпись гласила: «Мы родились не за тем, чтобы решать проблему». Ниже был изображен, как водится, оптический прицел.
– Его не больно-то уважили, – сказал таксист.
Да уж. Граффити бомбили безжалостно – часть правой стороны вместе со всеми фигурами была покрыта жирными, вульгарными, почти не читаемыми буквами в уайлд-стиле, которые сплетались в красно-сине-серебряные гроздья и образовывали тэг, который я расшифровала вроде как ТаргаН. Все прочее тоже было изуродовано подписями, сделанными аэрозолем и толстенным маркером. За исключением Богоматери и кое-каких фигур вверху, композиция пострадала очень сильно. Вандализм на вандализм, подумала я. В сущности, Снайперу это понравилось бы. В соответствии с собственными его установками такое глумление над ним должно было бы греть ему душу.
– Что вы знаете об авторе граффити? – спросила я таксиста.
Он ответил не сразу. Задумчиво стоял рядом со мной, разглядывая роспись. Когда же обернулся, свет вывески и фонаря заиграл на брильянтике в ухе, вспыхнул на золотой цепи и браслете часов, стягивавших руку с сигаретой. Четче обозначились подстриженные усики, придававшие ему вид злодея из старого фильма.
– Вожу его иногда.
Чтобы не осесть на тротуар, я чуть было не схватила его за руку. Замелькали искры перед глазами. Перед – или за.
– Вы знакомы со Снайпером?
– Знаком, конечно.
Я дождалась, пока искры погаснут, и лишь тогда спросила:
– Но как это возможно?
– А что тут особенного? Он берет такси, как и все. И еще помогает расписывать церковь на Монтекальварио. Иногда вижу его там.
– Вы его возили в своей машине?
– Говорю же – несколько раз. Он вызывает меня, когда нужно.
– И вы… Вы видели, как он делает свои росписи?
– Видел. Мы иногда даже колесим по городу, хорошее место ищем. – Онорато с гордостью показал на стену: – Я самолично привез его сюда вместе со всеми его жестянками.
Я трижды глубоко вздохнула, прежде чем задать следующий вопрос:
– Расскажите, какой он.
– Внешне? Да обычного вида… средних лет. Слегка за сорок. Он испанец, как и вы, но по-итальянски говорит прилично. Худощавый, довольно высокий. Неразговорчивый, но вежливый. И насчет чаевых не жмот.
– Вы знаете, где он живет? Сможете доставить меня туда?
Он отвел глаза и одновременно глубоко затянулся, отчего щеки запали еще сильнее.
– Он же мой клиент, – и с этими словами выпустил дым через ноздри. – Я не могу обмануть его доверие, как и ваше бы не обманул.
– Даже за деньги?
Он вздохнул глубоко и прерывисто. Слишком, на мой взгляд.
– Синьора, не надо все валить в одну кучу… Я еще раньше, слушая ваши разговоры, понял ваш интерес. И ваши проблемы. – Он пожал плечами и добавил: – Но поймите и вы меня. Я – «граф» Онорато. Меня знает весь Неаполь.
Он втянул щеки очередной затяжкой и задумался, словно пытаясь самого себя убедить только что произнесенными словами.
– Мне дорога моя репутация.
Этой финальной репликой, где звучали нотки сожаления и душевной борьбы, он словно отвергал любые поползновения с моей стороны. И воспарив в неистовом усилии, как бы делался недосягаем для меня. И далек от всего материального.
– Насколько дорога? – молвила я после некоторого размышления.
Таксист поглядел на окурок, превратившийся уже в уголек и почти обжигавший ему ногти. Потом бросил его на мостовую и проводил долгим меланхолическим взглядом.
– Что вы имеете в виду, синьора? – спросил он наконец.
– Я имею в виду пятьсот евро.
Резко, рывком вздернулась голова с коком. Пальцы в перстнях легли на сердце, и невыразимой, страдальческой безмерностью укоризны заволокло темные глаза.
– Тысячу? – поправилась я.
