Глаза и лица односельчан на меня глядят усталые, с загаром и морщинами, но задорные, где просто озорные, с лукавинкой, и весёлые: «Да! Скажи, нам, Евгений Палыч!» «Говори, тебе слово, председатель!..» Рядом со мной, по-правую руку Валентина Ивановна сидит, по-левую руку Светлана Павловна… Светлана!.. Света!.. Эх!.. Она сейчас по-особенному хороша, как невеста, мне показалось… Я иногда ловлю её лучистый взгляд, невольно смущаюсь. Но слева от неё, тот главный ветеринар, Александр Фёдорович. Тарелку сейчас для неё любезно наполняет закусками, ухаживает… Он с неожиданной готовностью согласился отметить «это радостное, понимаешь, для нас всех событие», и здесь же, напротив, с другой стороны стола, сидит его водитель. Другие водители, разгрузившись, наскоро отобедав, газанули в обратном направлении. Путь для них, сказали, не близкий, спасибо за приглашение, мы уж поедем… Уехали.
– Тут, пожалуй, и говорить-то нечего, – начал я, поднимаясь. – Всё что мы с вами сделали, я думаю, это только начало. Какой-то шаг. Может быть – пол шага. Но и это уже существенно. Главное, сдвинулись. И если мы и дальше так же дружно будем жить и хорошо работать…
– И отдыхать! – перебив, вставила Светлана, ненароком вроде коснувшись меня плечом, жарко опалив взглядом…
– И отдыхать, да, – подтвердил я, едва не сбившись от этого, но устоял, главное, приказал себе, не смотреть ей в глаза, не поддаваться, продолжил. – Мы много ещё сможем хорошего сделать. Должны сделать. Нам бы вот только сил побольше – не денег, мы их заработаем – молодых бы рук…
– Вот это, да! – послышались возгласы.
– Это правильно!
– Мы-то уж устали…
– Верно,
– Чего уж, старики!
– Нужно, – говорю, – свою родню нам в дома возвращать: сыновей, дочерей, племянников, внуков… Всех. Выписывать их нужно. Тут дел полно.
– Вот, правильно. Не в бровь, а в глаз, председатель, – вскочила Валентина Ивановна. – И я так же всё время говорю: нечего им по городам разным болтаться… Холодным, да голодным… Славу себе в чужом месте зарабатывать. Её и здесь полно, хоть ложкой хлебай. Успевай только поворачиваться. Особенно теперь!
– Это да!
– Надо!
– Теперь особенно! – застолье разноголосо поддержало.
– Ну мы выпьем когда-нибудь или нет, понимаешь, здесь… Налито же! – вразрез, перебивая тему, преувеличенно сердито, поднимаясь, потребовала Дарья Глебовна, ещё и нервно вякнула голосами своей горластой гармошки, она у неё на коленях своей очереди ожидала. – Выдохнется же «Шампанское». Это праздник у нас, или опять собрание какое, я не понимаю. Столько можно такое терпеть, людей мучить! – указала руками на накрытый стол…
Застольщики обрадовано подхватились, разулыбались, высоко поднимая и с готовностью сдвигая наполненные стаканы, фужеры, где и кружки:
– Тоже правильно! Вовремя, Глебовна, сказала, молодец.
– А ну-ка, быстренько, люди, пьём тост, не то прокиснет…
– С праздничком, люди дорогие!
– Чтоб, значит, росли и радовали нас, ага!
– За Палыча, председателя. Так держать, Евгений Палыч! Молодец! Дай пять… Ноу пасаран им всем, понимаешь, козлам, этим!
Дружно, вежливо – шампанское, как никак, – почти смакуя, выпили… Потянулись за закусками…
– Слышь, мужики, а давно это… мы, однако, не пивали… такую… эээ… газировку! И не припомню.
– Это «Шампанское», деревня!
– Пей, Семёныч, пока отмена на сухой закон действует.
– Да вижу, что не денатурат, и не водка, а шипучка гольная… Брр! Во, слышь, как в животе бурлит…
– Ты не слушай, закусывай, давай… Вон, огурчики, капустка…
– А до сколка часов отмена-то?
– До двенадцати, как раз.
– Дня, что ли? До завтра?!
– До ночи. Сегодня.
– Ааа! Ууу!.. Тогда ещё наливай, а то мимо рта может пройти… кончится. За праздник!
Может для кого и странно, но и от шампанского хмель в голову может ударить. Может-может. Ударил же… Разговоры полились жарким потоком, причём, громким тоном. Но, между тем, и вино пили, и закусывать не забывали…
Семёныч, неопределённого возраста мужичок, подперев голову рукой, прикрыв глаза, с чувством, громко запел в потолок…
Женщины его шутливо тормошили, останавливали:
– Стой-стой, Семёныч, погоди, певунец ты наш доморощенный. Какой щас мороз? Лето на дворе. Не надо про мороз, давай про любовь лучше.
– Какую любовь?.. Нету любви… – с тем же, «серым», лицом отмахивался свободной рукой Семёныч. – Испарилась она вся. Кончилась.
– Как это испарилась? Куда она кончилась?.. – женская часть застольщиков с деланным негодованием набросилась на него. – Ты что!
– Если нет любви, – вспыхнула, наседая, баба Дарья, музыкантша, – чего же ты тогда к нашей Валентине клинья всё время бьёшь, пороги оббиваешь, а?
– Я? К Валентине?.. – Вытаращив глаза, поперхнувшись, Семёныч изумился, но через секунду вроде вспомнил, одумался, неожиданно признался, пояснил всем. – Да, хожу. Хожу! И что? Я виноват, что ли, если инстинкт у меня такой, мужской, неистребимый. Весна играет. Понятно? К тому же, сами же говорите, лето!
