Она улыбнулась. Встряхнула головой, освобождая темные потоки волос и чувствуя, как подступают к горлу слезы - странно, она думала, что их больше не осталось, в человеке не может быть столько горько-соленой воды! - но сумела совладать с собой. Этот танец не должен стать печальным. Это был ее подарок, искупление за все совершенные ею ошибки, за страх и слабость, за слова, которые никогда не будут произнесены. Начав с плавных, медленных движений, она постепенно ускоряла темп, и танец-импровизация, придуманный ею самой, не подчинялся никаким правилам и канонам. В нем воплощалась вся ее жизнь, и она, закрыв глаза, скользила по комнате под пульсирующую в голове музыку вне времени и пространства перед тремя десятками его картин и знала, что он снова смотрит на нее, и в его глазах (маренго, вот как назывался их цвет), как и всегда, отражается только она. В мире ее яростного, страстного танца не было боли, разлуки, пустоты - только раскаты волн и оркестра, ветер в развевающихся волосах, миллиарды звезд, отражающихся в морской глубине, и его теплые руки.
Когда яростная мелодия затихла, оставляя после себя лишь отдаленное эхо, она почувствовала, что остановившееся, казалось, навечно сердце дрогнуло и, совершив несколько пробных ударов, забилось наконец ровно и уверенно, на три четверти, в ритме ее последнего танца. Прилив отступил, и волны, устремляясь к горизонту, уносили с собой ее отчаяние, растерянность, опустошенность. Предрассветное небо, чистое и высокое, уже начало розоветь на востоке, напоминая акварельную зарисовку. Она стояла на берегу, подставив лицо легкому ветерку, и улыбалась, потому что перестала бояться стихии, ибо сама она была - стихия. Он подарил ей больше, чем тридцать картин. Он подарил ей целое море, которое всегда будет с ней, то спокойное, безмятежное, то штормящее, непокорное, - море, на чьих волнах она сможет танцевать для него.
Танцуй, Терпсихора.
