– Ну так у них и повод соответствующий. Они сорняки вырывают.
И как я цинично сразу об этом заговорил – память предков, значит.
– А даже если в норме не убивают, вдруг я не сдержусь? Вдруг меня не учили, поэтому я ничего не умею? И если мне будет надо все больше, и больше, и больше?
Так его взбудоражило все.
– Кроет тебя?
– А ты как думаешь? Не хочу быть убийцей.
– Что вы там шумите, мальчишки?
– Ничего, мам! – крикнул Мэрвин и шепнул: – Может, ее это обидит, не знаю.
– Слушай, Мэрвин, ты нормально себя контролируешь.
– У меня все ебало в стекле было, когда мы тусили тогда у Эдит.
Мы помолчали. Мне так хотелось поддержать его, сказать: хорошо все будет, братан, все славно сложится.
Ну да, жизнь, она сложная до самой могилы, вот там все просто.
– Слушай, я буду за тобой следить. Если ты при мне будешь не в адеквате, я тебя вырублю.
– А если я стану берсерком? Или тебя рядом не будет.
Он сел на кровать, и я подошел к нему.
– Ну, слушай, глянь-ка на меня. Духи ж не дураки.
– Дураки они, иначе на хрена человека создали и все разрушили?
– Ну, были дураки, да исправились. Если б летучих мышей создали, чтоб только ужасы приумножать, вы вымерли б давно. Вас бы волки и перебили всех.
– А ты думаешь, чего нас так мало?
Мы оба засмеялись, только Мэрвину-то весело не было. Я не знал, что ему сказать.
– Я верю, – ответил я, наконец, – что хоть что-нибудь в этой ебаной Вселенной должно быть устроено хорошо.
– Ты меня, если что, правда выруби.
– Да с радостью.
К ночи у Ванды завелись клиенты, и мы ретировались. Я подумал, можно уже и домой вернуться. Снова зарядил дождь, и не погуляешь. Можно было б, конечно, к ребятам в теплопункт забиться, да только ехать никуда не хотелось. Ничего не делали, а вымотались вконец.
Мы с Мэрвином брели под дождем, ели мокнущие бургеры, запивая их дождевой водой – только рот открывай.
– Но ты же все еще мой лучший друг?
– Не. Ты мне не нужен. Уходи.
– Серьезно, Боря, послушай.
– Не хочу уже тебя слушать. Я тебе сказал: мне все равно, даже если у тебя бешенство.
– Ты не мудрый. От него и вакцины нет.
Бургер размок совсем, стал противный, я постарался побыстрее запихнуть его в рот, Мэрвина это ужасно рассмешило. И забыл он о печали своей.
В нашей высотке горело уже много-много окон, а мы так продрогли и промокли, что мне было почти все равно, встретим ли мы мисс Гловер.
Впрочем, в такое время она обычно уже спала.
Мы поднимались, обсуждая польско-русскую дружбу вообще и нашу в частности, чего-то друг над другом подтрунивали, и тут все как рукой сняло. Добравшись до последнего этажа, мы увидели Алеся. Он стоял на лестничной клетке, курил, глядя куда-то вверх, на рассеянный свет от люминесцентной лампы.
Так мы и остановились, глядя на него.
– Ты что тут делаешь?
Он мог бы сказать «вас жду» или еще что-нибудь такое. Я бы, наверное, так сказал. Ой, про какую только ложь не думаем, что она святая.
Алесь поглядел на нас, пожал плечами.
– Да просто.
И так это тупо прозвучало, что во всем мы сразу уверились.
Взгляд у Алеся был беззащитный и спокойный, этот его обычный неземной взгляд, с сумасшедшинкой такой. Это-то меня больше всего и поразило, не изменился он и кем-то другим не стал. Как не случилось ничего.
Мы так и застыли, словно в фильме Тарантино, пялились друг на друга. И я вдруг прорычал:
– Ты чего, сука, человека убил?!
И кинулся на него, и все это показывалось мне чуток с другой сторонки, как на картине, у меня угол зрения будто бы сдвинулся. Дрались мы, может, минут пять, исступленно, зло, и хоть это скорее я Алеся бил, не сказать, что он был агнец безответный.
Мэрвин и разнять нас не пытался. Стоял, должно быть, да пялился, может, ставки делал, а может, ни о чем не думал.
Так оно, наверное, и полагается в глубоком шоке – ни о чем не думать.
Потом Алесь исчез, и я долбанулся об пол, нос себе разбил.
– Сука!
– Боря!
– Сука, я знаю, что ты здесь! Я про тебя все запомнил!
Я утирал кровь, а она все хлестала и хлестала, как будто мне отец вмазал. Я и не думал о том, дома он или нет, выйдет ли на шум. Голос мой таким сумасшедшим эхо отдавался в подъезде.
– Серьезно? Думаешь, дело хорошее сделал? Думаешь, можешь собой гордиться?!
Мэрвин положил руку мне на плечо, ощутимо сжал.
– Боря, успокойся-ка. Не ори так.
– Выходи, мразь!
– Боря!
Свет в подъезде мерцал, от маленького, темного окна несся цокот разгулявшегося дождя, цифра «15» была заляпана пепельными кружочками. Вот где я оказался этой ночью, и вот кем я был. Кровь моя кап-кап-кап прямо на пол, а я и не думал, что надо ее как-нибудь остановить.
– Слушай, Боря, он ушел небось!
– Ушел небось!
– Я тоже злюсь, но…
Он хотел сказать «что мы можем с этим поделать», но я вдруг подумал, а что мы вообще можем-то? Алеся не было, и все следы как хуем смело. Я принялся колотить дверь мисс Гловер. Я думал, она никогда не откроет, а Мэрвин прыгал рядом со мной со всеми этими:
– Успокойся, давай с тобой успокоимся!
И:
– Я понимаю, тебе обидно, мне тоже ужасно обидно!
