– Спрашивал, – ответил Бадди. – Мне приятно, что ты заинтересовался. Хочешь гулаб джамун? Это такие штучки из сухого молока, обжаренные в масле и вымоченные в сиропе с розовой водой.
– Ты хоть в Индии-то был?
– Я купил их в индийском магазинчике. Целую банку. А ты, значит, во всех штатах уже побывал?
– Кроме Айовы.
– И правильно. Нечего там делать.
– То есть, ты из Айовы?
– Господи, слава богу нет! Слушай, Борис, а каково это быть русским в Техасе?
– Довольно сложно. Там мы с Мэрвином обычно говорили, будто мы из Чехии. Никто не знает, что такое Чехия. Один мужик думал, будто это город в Польше.
– Прикольно.
– А мой отец до сих пор называет Чехию Чехословакией, приколись?
Бадди засмеялся, хотя мне думалось, что основная ирония ситуации от него ускользала.
– Нет, знаешь, ты должен попробовать эту индийскую сливочную помадку. Она называется «бурфи».
– Вкуснотища, конечно. А может, ты индус?
– А я похож на индуса?
– Вообще-то нет, но мало ли.
Конечно, похож он был скорее на американца, который алчет мудрости Востока, перечитав Керуака. Но точно я ничегошеньки о нем не знал.
С точки зрения того же самого буддизма он был, можно сказать, идеалом, в нем была какая-то странная постоянность наряду с бескачественностью. Он был, ну вот как у Музиля, «человек без свойств».
Ему везло далеко не всегда, но какую хорошую мину он умел состроить.
Рассвет лег на белые лотосы дорогих обоев неописуемой красотой, они порозовели, налились жизнью. Мы с Бадди пили молоко со специями, потому что чай к утру закончился. На столе стояли пустые бутылки из-под винища, в которые мы напихали сигаретных бычков.
– Слушай, а как ты вообще решил ничего такого не делать? Ну, не заниматься работой.
Он поглядел на меня так, будто сам вопрос казался ему странным.
– Просто решил, и все. Разве для этого нужен какой-то особый повод? Какая-то психотравма? Я просто не хотел этим заниматься. Душа не лежала, так у вас, русских, говорят?
И это было максимально честно. Ему и за шкуру-то за свою трястись нечего было. Не хотел, да и все на этом.
Бадди покатал ногой еще одну бутылку на полу, старательно, как больной на физиотерапии.
– Откровенно говоря, я не думаю, что в нашем поколении больше тех, кто отказывается работать. Просто это всегда считалось подлостью, поэтому об этом обычно молчат.
– А теперь говорят: хочется жить, и жить хорошо.
– Разве это плохо?
Я пожал плечами. Меня так воспитывали, что это плохо. Да я и согласен был быть плохим. А тут появился Бадди и говорит мне, что нормально хотеть себе всего хорошего. Как Одетт говорила: «Живи долго и процветай», смешно расставив пальцы.
– Так что? – спросил Бадди. – Согласен ты поработать на меня?
– Уже и согласен. Мне интересно это все. А пушка будет?
– Ну что ты сразу за пушку-то хватаешься? Решать дела надо, по возможности, мирно. Это важно. Нечего приумножать насилие и боль.
Три чемодана самозабвенного самопожертвования.
Бадди легонько пнул бутылку и повернулся ко мне.
– Так вот, про кокаин. Сложность вот в чем: человеческий нос, как, впрочем, и лисий нос (от братьев и сестер нам обоняния не досталось), и носы большинства детей духа, этот запах различить не могут. Но ты – другое дело. В основном кокс мешают с анальгетиками. Иногда это можно почуять, иногда нет, в зависимости от пропорций. Но я хочу, чтобы ты натренировался так, чтобы вычислять мне, насколько перед нами качественный продукт. Там каждый грамм – золото.
– К чему стремится капитализм? Снизить расходы и повысить прибыль.
– Правильно. Видишь, вот главный урок Америки. Нам требуется снизить расходы и повысить прибыль. Очень точная формулировка. У меня есть контакты в Колумбии, Перу, Боливии, Эквадоре. Понимаешь?
– Крутой, что ли?
Бадди расслабленно, едва заметно пожал плечами.
– Немного. Подожди-ка здесь, Борис. Сейчас начнем твою тренировку. Ты, кстати, ощутил запах от кокса, когда пробовал?
– Ага. Сильный. Я еще удивлялся, что другу не пахло.
– А эффект тебе как?
– Хорошо запомнился.
Бадди засмеялся, и я махнул на него рукой.
– Прости, Борис. Просто если бы тебе продали настоящий кокс, было бы как минимум «потрясающе», а так с тем же успехом ты мог и «Тайд» нюхать.
Бадди пружинисто, не для рассветных, пьяных часов ловко встал, исчез за дверью, и я еще долго слушал, как он напевал «ом мани падме хум». На русском это звучит очень красиво, кстати, но уже не вспомню точный перевод. Что-то там про то, что все сокровища получает тот, чье сердце открыто.
Вернулся Бадди с пакетиком белого порошка. Аккуратно выстелил мне дорожку, и такой:
– Вперед.
Запах ударил мне в нос сразу же, очень яркий и очень своеобразный, не описать и не объяснить, ни на что это не было похоже, горькое, сильное, как бы травяное и химическое одновременно.
Ну и я нюхнул. И сразу – счастье, процветание, я царь и бог всего на свете. Вдарило в меня, выстрелило, а я и рад. Мысли скачут, одна быстрее другой, одна другой гениальнее. Тогда я еще раз, и еще нюхнул.
Не советую эту хуйню.
