С похоронами я старался не облажаться, не лохануться, не продешевить. Опыта у меня никакого не было, так что все выходило так суматошно, так неправильно. А кого приглашать? Из тех, кто с отцом был связан непосредственно, я знал только Марисоль. Здесь у него не было друзей, одни коллеги. Я думал, что «хуесосов с работы», как он их называл, отцу бы видеть не хотелось.
Копаясь в его мобильном, я чувствовал себя отвратительно, как будто после его смерти глядеть в его телефон еще подлее. Позвонил в итоге одной Марисоль. Уолтер пошел на хуй.
А кто еще? Ну, мои друзья, просто потому, что они хотят быть рядом со мной в этот сложный день.
Ну, мисс Гловер, потому что они с отцом иногда здоровались, хотя и не без неприязни.
Ванда вообще хотела отца убить.
Бадди, ведь он помог, хотя они с папашкой никогда не виделись.
Ну, как-то так.
Впрочем, мамку мы хоронили вдвоем, так что отчасти это был аншлаг.
Ой, после того, как я его сожрал, как он исчез, а остались зубки да косточки, я как бы окаменел. Ждал его. Он был мне нужен. Я не мог поверить, что остались только зубки да косточки, что ничего не сработает. Но в то же время эти мысли грызли меня, думал, не успокоюсь, пока не увижу.
Ну как ты там, папа? Встретился с Матенькой, и она вручила тебе орден «За трудовые заслуги»? А ради чего еще? Ради чего еще ты себя угробил?
Ответ у меня был. Ради меня – не в целом, но в том числе.
А вот еще на один вопрос я себе никак ответить не мог, все от меня ускользало, пряталось. Он так легко отпустил меня в мою другую, странную, новую жизнь, потому что хотел, чтобы я был кем-то другим, или потому что знал, что никем другим я не стану?
Ой, тьма-тьмущая таких вопросов, на все не ответишь. Знай себе сиди, в ночь вглядывайся да вопрошай, а жизнь-то проходит.
Явился отец утром перед похоронами, когда я завязывал галстук.
– Хорошенький костюм, – сказал папка, и я вспомнил, как он в последний раз ударил меня и как я в первый раз ударил его.
– Это «Ральф Лорен».
– Я все равно только «Армани» знаю.
Я видел его в зеркале. Желтые белки глаз, струйка крови, текущая изо рта, посиневшие десны.
– Я справился?
– Лучше, чем я ожидал, – ответил он чуть погодя. А я в отчаянии подумал, что Матенька обманула нас. Почему я должен был видеть его изможденное болезнью тело, маму, убитую холодной водой? Почему я не мог увидеть их молодыми, счастливыми, хотя бы почти живыми.
– И как ты там?
– Не знаю. Не могу знать. И закрой рот, о таких вещах не спрашивают.
Он сел рядом и долго, пристально смотрел, как я застегиваю пуговицы пиджака.
– Руки дрожат.
– Дрожат.
– Страшно тебе?
– Что тебя потеряю. Что зарою в землю.
– Там от меня ничего и нет. – Отец постучал кулаком по крышке деревянного гроба. Звук вышел какой-то странный. – Ты лучше сюда смотри. На меня.
От кашля сосуды в глазах у него часто лопались. Уголок левого глаза заплыл кровью.
– Я тебе место купил. Хорошее.
– Хорошее место за океаном. Ты нормальное купил.
– Тогда нормальное. Я подумал, там тебе хорошо будет лежать. Косточкам да зубкам. Это на холме, тебе не будет глубоко. И там, если встать, видно все на свете, даже город чуть-чуть.
– Славно, Борь. Только я не встану.
– Славно. Ну да.
Натянуто мы так поговорили, а потом в дверь позвонили.
– Подожди, – сказал я, а отец исчез. Я не успел спросить его, каких цветов ему надо, и надо ли цветов.
Ой, вся жизнь как херовый анекдот.
На пороге стояла мисс Гловер. На ней было черное бархатное платье, в котором, я уверен, к ее-то годам она многих схоронила. На седую голову она нацепила шляпку с вуалеткой, губы ее были тронуты холодным, невызывающим розовым. Прихорошилась-то, ей самой, должно быть, все это в удовольствие.
Вообще от кого-то я слышал, что старикам похороны в радость, пока не ихние.
– Мои соболезнования, Борис, – сказала она. – Мне жаль.
А я посмотрел, посмотрел на нее, да и вспомнил об Алесе. Весь я снова похолодел, затрясся. Мне надо было попросить его облегчить отцу смерть. А я и не додумался, не догадался, я таким идиотом был.
Из-за меня отец умер мучительно и одиноко. Меня затошнило.
Господи, а если ничего-то и нет там, за горизонтом всех дней? Если Матенька дала мне только хорошую память? Что ж тогда, в небытие он ушел страдая, потому что у меня мозгов не хватило додуматься?
Мисс Гловер, не догадываясь, что я ее даже не вижу, взяла меня за руку.
– Какая у тебя холодная ладонь, Борис. Пойдем, я налью тебе кофе. И обязательно с сахаром.
Я послушно и молча, как малыш, пил приготовленный ею кофе, по-взрослому крепкий, страшно горячий.
– Когда назначена церемония?
Церемония. Ой, не то это было слово, конечно.
– На десять тридцать.
Мисс Гловер глянула в окно.
– Погода, конечно, не располагает к торжественным мероприятиям.
Тогда я тоже посмотрел. Дождь лил стеной. Мисс Гловер на фоне смазанных силуэтов в окне казалась невероятно контрастной, графичной, как в комиксе. Она достала из сумочки маленькую жестяную коробочку, вытащила тонкую сигаретку и попросила у меня прикурить.
