— Что же он делал, Терри? — Она говорила мягко, убедительно; и не ответить ей было нельзя. Да она, видно, и так уже почти все поняла.
Терри опять смотрел себе под ноги. Не мог он поднять голову, слишком трудно было это сказать.
— Он… он… стоял у ограды и… скреб шрам на шее, пока… пока не разодрал до крови. — Терри запнулся, продолжал почти шепотом: — Понимаете, мисс, он просто смотрел на меня, мол, не говори, и еще старался улыбнуться…
В освещенном мирным зеленым светом зале долго стояла тишина. Лес переступил с ноги на ногу. Терри все смотрел на паркетины, они уже расплывались у него перед глазами. Представительница опеки уронила свою шариковую ручку и никак не могла ее подобрать.
Судьи склонились друг к другу. Но все остальные смотрели на Леса — все молча его жалели, он был сейчас в центре внимания, словно помешанный, которого можно обсуждать в его же присутствии. Наконец мужчина-судья поднял глаза, а женщина пригладила рукой волосы.
— Спасибо, Терри. Суд благодарит тебя. Полностью оправдан.
Вот и все. Судьи, представители опеки и прочие перевернули еще лист в лежащей перед ними пачке бумаг, а Терри с Лесом и их родителей полицейский вывел из зала.
Снова они оказались в шумной толчее коридора, и Леса с матерью ловко завернули в комнату с тяжелой, видавшей виды дверью. Но как раз когда Терри проходил мимо, упершись взглядом в затылок Леса, Лес обернулся и увидел его. Глаза прищурены, взгляд жесткий, редкие волосы, просохшие за время суда, опять встопорщились. Терри поспешно глянул на отца с матерью, потом снова на Леса.
— Будь здоров, Лес, — сказал он.
Лес поджал губы, потом надул щеки — сейчас плюнет Терри в лицо, но глотнул и презрительно усмехнулся. А может, это он так улыбнулся.
— До скорого, Чушка!
И их разделила тяжелая дверь.
