– Позвони, если что. – Пожал мужикам обмякшие липкие руки, поклонился осоловелым дамам и отбыл...
С удовольствием проехался я по притихшей вечерней Москве, остановился на набережной и поглядел на темные воды реки, вернулся домой только в десять.
Вместо гаража для мотоцикла у меня во дворе стальной ящик. Достался он мне от бригады строителей, они хранили в нем инструменты, когда ремонтировали соседний дом. Сварщик слегка расширил воротца, и получился отличный дворовый сейф. Там я и держу свой мотоцикл.
Но в этот вечер я завел его туда напрасно: в половине двенадцатого, когда я уже дремал, вдруг раздался телефонный звонок. В трубке слышался плачущий девичий голос, всхлипывание и что-то невнятное. Сразу узнал: Таня Софронова.
– Это я... Таня... помогите мне. Мне некуда идти, прошу вас, Николай...
– Ты где, Танюша?
– Около метро, близко. У меня никого больше не осталось... я боюсь... пожалуйста, простите меня, вы, наверное, уже спали?
– Ты из дома ушла?
– Нет у меня больше дома... – Снова плач и вздохи.
Я спросонья соображал, что делать, чем можно помочь этой несчастной девчонке – только она и была мне симпатична во всей этой заводской истории.
– Жди, я подъеду. Подождешь?
– Подожду... я в метро, – она назвала станцию.
Я выводил из стального ящика горячий еще мотоцикл в том приступе жалости, какой бывает при виде бездомного мокрого котенка на улице или уносимого навсегда от своей матери месячного щенка. Но этого котенка в мой холостяцкий дом не поведешь, исключено, надо было что-то придумывать. Или ничего не придумывать, а везти сразу на ночь к друзьям, но сначала как-то успокоить, найти и показать ей что-нибудь светлое в ее страшноватой после похорон жизни.
Она стояла около телефонных аппаратов, в опустевшем переходе метро, отвернувшись от всех к стенке, и знакомый мне школьный рюкзачок подрагивал на ее плечах. Я негромко позвал ее, и она повернула ко мне заплаканное и несчастное личико. И опять комок жалости выкатил у меня из груди, и опять прогнал из головы всякие полезные мысли.
– Что с тобой, Танюша?
– Не знаю... – Она вдруг ткнулась мне лицом в грудь и затряслась в беззвучных рыданиях. Я стоял неподвижно и только легонько гладил ее по плечу. – Мне... идти некуда... Я боюсь...
Бессмысленно было расспрашивать о родной матери, об отце, о парне-барабанщике, о коттедже. Если она чувствовала, что некуда, значит, действительно некуда.
– К друзьям моим поедешь?
Она согласно кивнула.
Я позвонил моим старым друзьям, Саше и Наде, им я мог звонить в любое время, и ничего не надо было объяснять, рассказывать. С Сашей мы вместе гибли в сухих азиатских горах. Потом нас судьба и годы раскидали кого куда, и встретил его я только в начале девяностых. В пешеходном переходе в центре столицы он сидел в кресле-каталке, без обеих ног, в камуфляже, с самодельными маракасами в руках, вытрясая из них ритм для горластой песни двух других калек в камуфляжах, неумело тренькающих на гитарах. Под каталкой, на заплеванном асфальте лежала картонка с редкими монетками и бумажками на дне. Начинались девяностые, постыдные и жалкие для большинства.
Пропущу описание нашей с ним встречи – горько и больно. Но я уже тогда что-то зарабатывал, так что мог ему помочь и даже что-то сумел сделать. У него была хорошая голова, он у всех в нашей роте выигрывал в подкидного, и я купил ему компьютер – по тем временам это стоило, как новая «Лада». И уже через год он зарабатывал программистом больше меня.
К телефону подошел сам Саша – ночные звонки всегда вызывают тревогу.
– Это я. Спите?
– Случилось что?
– Я к вам сейчас приеду, не один.
– Давай. Далеко?
– Полчаса. Надю не буди.
– Ей завтра не надо рано вставать. Чай, водку?
– Молоко, теплое.
Мы приехали, и я наблюдал за Таниной реакцией, когда дверь распахнулась и она увидела, безногого инвалида на каталке. До этого момента она была самой несчастной на свете, казалось, что ни у кого нет большего горя и несчастий, чем у нее. А вышло так, что в этой маленькой квартирке горя намного больше.
Пока Таня умывалась в ванной, я вкратце объяснил все хозяевам и сразу попросил: приютите, успокойте, на ночь – на две, потом что-нибудь придумаем. Из ванной Танюша вышла уже не самой несчастной на свете, но только очень грустной, но и это было уже неплохо.
– Танюша, стаканчик молока тепленького, а? – Надя правильно поняла меня про молоко, и я знаю, что после молока она отогреет и Танину душу.
Таня работала в больнице, медсестрой. Она и выходила в свое время бедного, искалеченного душой и телом афганца. И выходила его, как потом вышло, для себя: счастливее пары я не встречал в жизни.
Моя функция в сегодняшней ночи заканчивалась, осталось только поблагодарить и тихо откланяться. Таня поднялась из-за стола с озабоченной виноватой улыбкой.
– Николай... я вам так благодарна... Можно вас на минуточку? – Ей, видимо, хотелось сказать и о чем-то важном.
Хозяева тактично вышли, я снова присел за столик, изучая Танино личико. Только теперь я заметил, что на нем уже нет проколотых через бровь и губу металлических украшений.
