— Троянски лошадь? — осклабился Товмарза, припомнив состоявшуюся в этой сакле встречу с представителем дружественной державы.
Филипповский озарился ответной улыбкой.
— Овес, мой друг, — поднял он кверху длинный палец. — Овес для троянского коня.
А Ибрагим–бек сказал, сохраняя серьезное выражение на лице:
— Иди скажи Абдулле, пускай загрузит этот овес в арбу, утром повезешь на тавричанский хутор.
— Через Моздок?
— Нет, в Моздоке на мосту чекисты могут проверить. Лучше через коммуну. Переправишься на пароме и — через буруны, там безопаснее. Да оденься во что похуже.
— Хорошо, Ибрагим–бек, сделаю, как ты сказал, — приложил ладонь к груди Товмарза и вышел из княжеских покоев.
Утром чуть свет он уже был на паромной пристани. В числе первых въехал на своей покрытой рядном арбе на приплывший с того берега паром, заплатил сколько следовало перевозчику.
— На мельницу, кунак? — спросил тот, показав глазами на арбу.
— Нет, — покачал лохматой шапкой владелец арбы, — на маслобойку.
— А… — протянул паромщик, — это другое дело. Я, видишь ли, к тому, что мельница наша не работает пока.
— Сломался?
— Да нет, не сломалась, а устанавливают на нее генератор. Это такая машина, что ликтричество вырабатывает. Вон видишь — ткнул паромщик шестом в сторону мельницы, — специалисты по ней лазиют. Сегодня установят, опробуют, а послезавтра вечером, Тихон Евсеич сказал, пущать будут. С оркестром, с речью — все как положено. Начальство из району приедет. Да…
— И гепеу приедет? — прищурился чеченец.
— А зачем гепеу?
— Как — зачем? Начальство охранять. Бандит кругом — нападать может.
— Да уж нападали однажды, — вздохнул паромщик. — У меня до сих пор на плечах рубцы от ихних шомполов — плясать заставляли, чтоб им плясать на том свете босиком на горячих угольях. Ну да теперь не сунутся.
— Почему так думаешь?
— А потому, что у нас охрана налажена и оружие имеется настоящее. Товарищ Журко самолично распорядился выдать каждому коммунару по винтовке.
— Кто такой Журко?
— Начальник ГПУ в Моздоке. Будет у нас завтра на празднике почетным гостем.
— Да может, он не захочет ехат, — усомнился чеченец.
— Как же он не захочет, если это родич его энту электричеству проводит. Обязательно приедет. И секретарь райкома, и предрика. А как же… Такое ить не каждый день.
Чеченец согласно покивал головой.
Вскоре паром причалил к пристани. Арба съехала на берег.
— Спасибо, кунак, — попрощался Товмарза со словоохотливым коммунаром и, усевшись на арбу, стегнул кнутом лошадь: — Ачу! Ачь!
Арба затарахтела по дороге огромными чуть ли не в рост человека колесами.
— Легкого тебе путя! — крикнул ему вслед паромщик.
Чеченец ухмыльнулся: вопреки пожеланию путь ему предстоял нелегкий. По высушенной солнцем бурунной степи, без колодцев и деревьев, в тени которых можно было бы отдохнуть от довольно еще горячего в эту пору солнца. Весь день — от кошары к кошаре, через высохшие озера–саги и зыбучие пески.
Только к вечеру подкатила арба к затерявшемуся в степи хутору. Вначале из–за песчаных холмов показались макушки деревьев, затем — скирды соломы и наконец большой, сложенный из красного кирпича дом. Измученная дальним переходом лошадь прибавила шагу, заслышав плеск воды у колодца, возле которого ходила по кругу не менее измученная лошадь, приводя в движение деревянный ворот, соединенный канатами через такой же деревянный барабан с двумя попеременно опускающимися и поднимающимися внутри колодца бадьями. Старик–водокат стоял у сруба и опрокидывал время от времени наполненную водой бадью над длинным, потресканным от времени корытом.
— Успеешь, напьешься, — дернув вожжой, сказал Товмарза потянувшейся к корыту лошади по–чеченски и затем старику — по–русски: — Хозяин дома иест?
— Ага, дома, — ответил старик не очень приветливо. — Но, чтоб ты сдохла! — закричал он тотчас на лошадь, которая остановилась, чтобы отдохнуть, пока хозяин занят разговором.
Товмарза проехал мимо колодца и стоящих по соседству с ним подсобных помещений к дому. Спрыгнув с арбы, взошел на крыльцо, постучал в дверь. На его стук вышла пожилая, необъятных размеров женщина.
— Знов приихав? — прогудела она низким, совсем не женским голосом. — Носыть вас тут нечиста сила. Ото из–за вас, чортив, и з нас головы познимають.
— Зыдырастуй, — взглянул на нее исподлобья Товмарза. — Зачем ругат? Хозяин зови: шибко нада.
— «Шибко нада», — передразнила неугодного гостя хозяйка дома и, обернувшись, крикнула в неприкрытую дверь: — Наталка! покличь батька. Тут до него ще один партизан заявился.
— Зараз, мамо, — отозвался из помещения тоже не отличающийся женственностью голос.
Вскоре вышел хозяин. Всклокоченный, помятый, в нижней рубашке и помятых шароварах — сразу видно, спросонья. От него попахивало сивушным духом.
— А, это ты, Товмарза, — сказал он, зевая и расчесывая пятерней свалявшуюся бороду. — Ну, здравствуй, здравствуй. Заходи в хату.
Товмарза приложил руку к груди, нагнул в коротком поклоне голову.
— Маршалла тебе, Вукол Емельяныч, да убережет тебя аллах от горестей. Сперва спрятат это, — показал рукой на арбу.
— А ще цэ там таке?
— Овес.
