— Клянусь звездами, не слишком–то будет рада твоя Мариам гостю в такой поздний час, — возразил Гапо.
— Уф–фой! — презрительно выдохнул Сипсо. — Какое нам до этого дело. Поехали, прошу тебя.
Гапо согласился.
Вскоре они подъехали к сакле, ничем не отличающейся от других таких же глиняных, под камышовыми крышами жилищ. На стук Сипсо в ворота вышла его жена. Взяв под уздцы коней, молча отвела их в конюшню, расседлала, задала им корму. Вернувшись в саклю, так же молча стала прислуживать мужчинам.
У Гапо невольно дрогнуло и заколотилось в груди сердце, словно только сейчас заметил, что жена у его друга совсем еще не старая и по–своему красивая женщина. У нее тонкие, как шнурочки, брови, тонкий, с маленькой горбинкой нос и сочные, как у девушки, губы. Чувство одиночества вдруг снова пронизало его, и он был вынужден признаться самому себе, что не одно только желание отведать джидж–галныша вынудило его принять приглашение друга. «Клянусь аллахом, я становлюсь прелюбодеем», — усмехнулся Гапо в душе, но от этого ему не стало легче. Хотелось, чтобы Мариам подольше оставалась в кунацкой, где сидели они с ее супругом за маленьким низеньким столиком на таких же маленьких стульчиках, но она, поставив на стол угощение, тотчас ушла, в общую комнату и больше не появлялась.
— Скажи, друг Гапо, — опорожнив пиалу с просяным напитком и закусив традиционными галушками, обратился к своему гостю хозяин сакли, — что такое коммунизм?
Гапо недолго раздумывал.
— Коммунизм — есть Советская власть плюс электрификация, — ответил он подслушанным в коммуне лозунгом.
— Кто так сказал?
— Ленин.
— Мулла говорит, он безбожник был.
— Мало ли что мулла говорит. Он был такой же добрый мусульманин, как и мы с тобой.
— Откуда знаешь?
— Мохамди Мадигов рассказывал, он с кочубеевцами ездил в Москву в девятнадцатом году — делегация называется.
— Что ж он говорил?
— Зашли в кабинет к Ленину. Он всем руки пожал и усадил на стулья. А сам подошел к телефону, снял трубку и говорит: «Алла! Я вас слушаю…» Ну сам посуди после этого, может ли неверующий вот так с самим аллахом говорить?
— А намаз он совершает?
Гапо пожал плечами:
— Мохамди про намаз не говорил, но мечеть в Кремле собственными глазами видел: минарет высоченный — до облаков с часами со всех сторон.
Гапо хотел еще что–то рассказать о том, что видел земляк Мохамди в Кремле, находясь в гостях у Ленина, но тут послышался стук в калитку. Сипсо поднялся, тревожно взглянул на Гапо, направился во двор. «Что за народ пришел?», — донесся оттуда его голос. «Открой, Сипсо, гепеу пришла», — рассмеялись за калиткой.
У Гапо скакнуло под бешметом сердце. Он вскочил на ноги, схватил стоящую в углу винтовку, передернул затвор. «Открывай же!» — донеслось снова из–за ворот. «Приходите утром, — ответил Сипсо. — Моя семья спит. И я хочу спать». «Гапо тоже спит? — насмешливо спросили за дверью. — Пусть выйдет к нам, и мы оставим твою семью в покое». Сипсо помолчал, по–видимому, собираясь с мыслями. «У меня нет никого, — сказал он угрюмо, плотнее вставляя засов в железные скобы. — А если бы и был, я б его все равно не выдал. Сами знаете, гость — дар божий». «Мы твоего гостя повесим на тутине у тебя во дворе, — пообещали за воротами. — Открой или будем стрелять». «Мы стрелять тоже умеем», — ответил Сипсо. Войдя в саклю и заперев за собою дверь, он молча снял со стены карабин с шашкой.
— Кто это, наш мужчина? — выглянула из спальни не на шутку встревоженная жена.
— Разбуди детей и спрячься с ними под нарами, — бросил ей отрывисто Сипсо и, задув пламя в светильнике, присел перед выходящим во двор окошком.
Гапо занял место у другого окна, вглядываясь в черноту ночи. На фоне звездного неба смутно вырисовывались очертания растущего посреди двора тутовника и сложенного под ним стога сена. Справа виднелись крыши сарая и других хозяйственных построек. «Коня уведут!» — мелькнула горькая мысль, о себе он сейчас не думал.
Кажется, враги уже находятся во дворе. Их приглушенные голоса слышны возле стога. Вдруг темноту ночи прорвал красный язычок пламени и тотчас прогремел выстрел, один, другой, третий. Со звоном посыпались на глиняный пол оконные стекла. В сакле запахло пороховым дымом. Проснулись и заплакали дети. Со всех сторон остервенело лаяли собаки.
— Последний раз предлагаем! — крикнули снаружи.
— В моем роду не было предателей! — отозвался Сипсо.
— Не выдашь Гапо — убьем тебя! — пригрозили осаждающие.
— За копейку свою смерть не считаю! — гордо выкрикнул Сипсо, отвечая выстрелами на выстрелы.
— Смилуйтесь над нами, ангелы святые! — бормотала под нарами, прикрывая своим телом плачущих ребятишек, Мариам.
Стрельба нарастала. Пули–шмели влетали в окна, выбивая из стен куски глиняной штукатурки.
— Выходи, Гало, трусливый шакал! — доносился из–за стога злорадный голос, и Гапо без труда узнал по нему княжеского приспешника Товмарзу. — Или ты совсем перестал быть мужчиной, что спрятался за бабий подол?
