— Оттуда, из детдома, сегодня в охмадет доложено. Он же мой в некотором роде подопечный. Ты знаешь, чей он?
— Чей?
— Ольги Вырвы, или как ее зовут в последнее время, Вольги–атаманши.
— Не может быть! — изумилась Сона, и даже побледнела от волнения.
— Все может быть, — усмехнулась Дмыховская, наслаждаясь произведенным эффектом: она ведь кое–что знала из ее личной жизни. Затем, как всякая женщина, смакуя подробности, рассказала Сона о своей причастности к судьбе ее маленького пациента.
— Понимаешь, мы ее можем теперь взять голыми руками, — понизила она голос.
— Каким образом? — Сона так и подалась вся к ней, почувствовав вдруг всем своим существом, что эта энергичная, властная женщина и впрямь может избавить ее раз и навсегда от змеи–соперницы.
— А таким… — Дмыховская снизила голос до шепота. — Сама подумай, сможет ли мать, узнав о том, что ее дитя находится при смерти, не прийти ему на помощь?
— О лагты дзуар! — невольно воскликнула Сона, мгновенно припоминая свою сгоравшую в огне болезни девочку. — Я бы жизнь свою отдала не задумываясь, лишь бы спасти ее.
— Вот видишь, — обрадовалась Дмыховская. — Ольга тоже не пожалеет своей жизни ради спасения своего сына.
— Но он уже вне опасности, — возразила Сона.
— Она же этого не знает. Мы ей сообщим, что он тяжело болен и лежит в больнице.
— А как мы это сделаем?
— Это уж моя забота, — усмехнулась Дмыховская. — Главное не прозевать, когда она сюда заявится. Ты ее когда–нибудь видела? Красивая баба.
От этих слов Сона передернуло, словно наступила нечаянно на мерзкую жабу. Ох, как бы вцепилась она ногтями этой «красивой» в ее противную рожу!
— Знаю. Видела однажды, — угрюмо кивнула она головой, вспоминая свое с ней свидание в чеченской сакле.
— Тем лучше. У тебя работает сестрой моя чоновка Нюра Федотова. Как только Ольга заявится в больницу, пошли ее ко мне — и птичка в наших руках.
— Да как же она сюда заявится, если я ее знаю в лицо?
— Будь покойна, ее даже твой муж не узнал, когда она под видом невесты прокатила однажды мимо него на тачанке.
У Сона так и перевернулось все внутри от такого прозрачного намека, но она ничем не выдала своего состояния, только слегка прикусила губу.
— Она очень искусно гримируется под кого угодно, даже под настоятельницу монастыря, — продолжала Дмыховская, с удовольствием отмечая про себя, что задела в душе сообщницы больную струну, — поэтому будь готова к любому маскараду. Ну как, договорились?
— Да…
— Тогда я пошла, у меня много еще дел сегодня, — поднялась Дмыховская с кушетки и, смяв окурок, бросила в урну. — Смотри же не упусти своего шанса, — подмигнула многозначительно на прощание и закрыла за собою дверь. А Сона нервно заходила по комнате, обуреваемая противоречивыми чувствами.
Прошло несколько дней. Сона до того изнервничалась за эти дни, ежеминутно ожидая визита знаменитой разбойницы, что когда Нюра вошла однажды в приемный покой и сообщила о забредшей в больницу цыганке, первой ее мыслью было послать за Дмыховской.
— Что она здесь делает? — спросила, вставая из–за стола и выходя вслед за сестрой в коридор.
— Известно что: гадает, — засмеялась Нюра. — Мне жениха с ходу наворожила — бубнового короля.
— Почему ты ее не выгнала?
— Да разве ее выгонишь? Она — как смола липучая.
— Где же она?
— Да, должно, в женскую палату заскочила, — сестра прошла впереди врача по коридору, поочередно заглядывая в двери. — Здесь она, Софья Даниловна! — обернула она к врачу круглое смеющееся лицо, — тетке Настасье судьбу предсказывает.
Сона вошла в палату, гневно нахмурила брови при виде усевшейся на больничную, застланную чистой простыней койку цыганки, одетой в цветастое тряпье.
— Сейчас же уходи отсюда! — указала ей па дверь.
Цыганка взглянула на вошедшего врача с дерзкой усмешкой.
— Зачем кричишь, красавица? — повернула она черноволосую, покрытую шалью голову. — От злости лицо испортится, муж разлюбит. Давай лучше погадаю, краля моя. Скажу всю правду: что было, что будет, чем сердце успокоится.
— Сюда нельзя входить посторонним людям. Иди на базар — там гадай.
Цыганка поднялась с койки, сунула в перекинутый через плечо мешок заработанные гаданьем яблоки.
— Пойдем я тебе там погадаю, — предложила она, проходя мимо врача в открытую дверь. Сона вышла следом, намереваясь проводить непрошеную гостью до самого порога, но та вдруг схватила ее за руку, заговорила напевной скороговоркой:
— Много красоты отпущено тебе, жемчужная моя, но мало отмерено счастья. Живешь с любимым, но им нелюбима. Тебя Соней зовут, да? Позолоти ручку, бриллиантовая, я тебе скажу, кто сушит сердце твое, — цыганка протянула лодочкой правую руку, удерживая левой запястье пытающейся освободиться Сона.
— Вам тоже — бубнового короля? — прыснула в кулак проходящая мимо Нюра, направляясь в ординаторскую комнату. Сона смущенно усмехнулась, делая вторичную попытку высвободить свою руку из руки цыганки.
— Мне нечего тебе дать, — пробормотала при этом. Но цыганка не обратила на ее слова никакого внимания.
