Иногда сквозь древесную дымку прорываются бирюзовые вспышки — то искрятся под ярким солнцем терские волны. Он бежит рядом с дорогой, старый неутомимый ворчун, ему тоже нестерпимо весело сегодня от музыки теплого апрельского дня.
Ольга закрыла глаза. Тотчас перед ними возникло лицо Степана, сероглазое, смеющееся, ненавистное и дорогое вместе. «Я очень рад, Оля, что ты с нами», — сказал он при встрече в Совдепе. Он еще что–то говорил, но смысл его слов не доходил до ее сознания, в груди стучало, а в голове шумело от прихлынувшей крови. Она ничего не соображала, а только видела перед собой притягивающие, как магнит, глаза и крутые изгибы упрямых губ, так и не поцеловавших ее ни разу.
— Колдун проклятый, — произнесла Ольга вслух, продолжая удерживать глазами образ любимого человека. Почему он ей так дорог? Не такой уж, кажется, красавец, чтоб сохнуть по нем. Взять ту же Клавдию Дмыховскую. Не краснеет и не бледнеет перед ним, говорит спокойно и даже шутит в его присутствии. Побыть бы на ее месте хотя бы недельку. А что? Теперь она может попасть в его компанию, и ничто не помешает ей быть вместе с ним. И кто знает, как он будет относиться к ней, когда убедится, что она, Ольга, преданный его делу человек. «Сегодня же соберу казачек у Сюрки Левшиновой», — решила Ольга.
Так, мечтая и нежась в лучах солнца, ехала Ольга по лесной плохо наезженной дороге, и сердце ее не ныло в предчувствии близкой беды. Последняя поджидала ее возле болотистой музги, загаченной в месте переезда хворостом. Вдруг из зарослей орешника выскочили два человека в горской одежде и с кликами «вур-ра!» бросились к телеге. «Абреки!» — догадалась Ольга, выпрямляясь над телегой и выхватывая из–под соломы револьвер. Не целясь, она выстрелила в надвинувшееся на нее бородатое лицо и в следующее мгновение растянулась на дороге без револьвера в руке и с чужим башлыком в зубах.
— Уо, проклятая! — крикнул в ярости абрек, выхватывая кинжал и занося его над телом казачки. Левой рукой он держался за свою окровавленную щеку.
— Не надо ее убивать, Израил, — сказал его товарищ. — Ты посмотри, какая она молодая и красивая.
— Эта красивая чуть не отправила меня к аллаху, — проворчал Израил, забрасывая кинжал в ножны. — Да будет нерушима его воля, что ты хочешь делать с этой гяуркой?
— Возьму себе в жены.
— Смилуйтесь, ангелы святые, у тебя ведь есть целых две жены. Зачем тебе еще одна?
— Тха! Почему не взять лишнюю жену, если она тебе ничего не стоит, — рассмеялся многоженец и стал энергично закатывать свою жертву в бурку.
«Как чурку какую», — мелькнуло в голове несчастной. Она довольно сносно понимала чеченский язык и поняла главное в разговоре разбойников.
— Ты не думай, Бургунай, что я уступлю эту женщину даром, — сказал Израил и принялся распрягать лошадей, — Она будет стоить тебе твоей доли добычи.
— Якши, — снова засмеялся Бургунай, — молодая женщина стоит старой лошади.
Поняв, что сделка состоялась, Ольга забарахталась, в бурке, пытаясь освободиться от нее и от пахнущей конским потом затычки, но будущий супруг бесцеремонно пнул ее в бок носком своего мяхси и пообещал прирезать, как собаку, если она не утихомирится.
Потом ее подняли с земли, положили, словно скатанный в рулон ковер, на спину лошади и, придерживая за ноги, куда–то повезли. «Ну что, допрыгалась, казачка? Не послушалась отца-матери, поперлась напрямки через лес?» — упрекнула Ольга сама себя, когда ее сняли наконец с лошадиной кабарги и с прежней бесцеремонностью уложили на дно каюка, о чем нетрудно было догадаться, слыша шелест плещущей о его борт терской волны. Вот так же, наверное, умыкали много лет назад ее соперницу. Недаром сказано — «Не смейся над чужой бедой...»
На том берегу пленницу снова перенесли на лошадиный круп и привязали вожжой к сидящему в седле всаднику.
— Держись, марушка, — сказал всадник по-русски. И Ольга узнала голос Бургуная.
Эта езда запомнилась ей на всю жизнь. Изнемогая от жары и недостатка воздуха, она раскачивалась в такт шагам лошади за спиной своего похитителя и временами была близка к обмороку. Хорошо что дорога оказалась не очень длинной. Не прошло и трех часов, как впереди послышался собачий лай. «Приехали в аул», — поняла Ольга. Вскоре лошадь остановилась, окруженная толпою любопытных, ибо слышно было множество голосов, преимущественно детских. Пленницу отвязали от всадника и, не вынимая из бурки, втащили в какое–то помещение. В нем пахло горелым кизяком и овечьим сыром.
— Приехал домой, марушка, — сообщил пленнице Бургунай, распахивая на ней бурку и вынимая изо рта башлык.
Ольга расправила затекшие руки, отерла ладонью с лица пот, огляделась вокруг: она в типичной чеченской сакле с низким закопченным потолком и маленькими оконцами. Под потолком на деревянных крючьях висят куски вяленого мяса, возле окошка на нарах лежат свернутые в катки перины и подушки, перед товхой-очагом разостлана овчина.
— Садис, пожалуста, отдыхай, — улыбнулся хозяин сакли и вышел в дверь, а вместо него вошли в нее две закутанные в черные платки женщины:
