«И с такими вот воинами мы бьем отборные белогвардейские части», — подумал Степан, припоминая недавний бой с дроздовцами, шедшими в психическую атаку строевым шагом и с папиросами в зубах.
В штабе кроме Кучуры и начальника штаба полка находилось еще несколько незнакомых военных, среди которых один в кавказской одежде бросился Степану в глаза. Где–то он уже видел этого широкоплечего одноглазого горца с сабельным шрамом через все лицо?
— Понимаешь, Журко, срочное дело, — шагнул навстречу вошедшему Кучура. — Наш полк передают в Шариатскую колонну. Знакомься: командир эскадрона Гапо Мусаев. Он со своими джигитами-чеченцами поступает в твое распоряжение. Лихие рубаки и разведчики.
Степан пожал руку командиру эскадрона, представился.
— Клянусь моим единственным глазом, я тебя и так знаю, — растянул тот в улыбке толстые губы.
— Я, кажется, тоже узнал тебя, Гапо, — улыбнулся и Степан. — Это не ты однажды пытался умыкнуть мою тещу?
— Ха-ха-ха! — зашелся в хохоте Гапо. — Вместо голубки поймали старую сову... Был такой грех, от правды никуда не денешься. «В краже клубники под новый год признаются», — говорят у нас в аулах.
— А у нас в деревнях говорят: «Кто старое помянет, тому глаз вон», — рассмеялся и Степан. — Признаюсь, Гапо, не ожидал встретить тебя среди красных.
— Судьба человека, что вода на тарелке, куда накренится — неизвестно, — ухмыльнулся бывший абрек.
Командир полка переводил удивленный взгляд с одного на другого и ничего не понимал из разговора: при чем тут старая сова и клубника под новый год?
— Значица, вы знакомы, — сделал он вывод. — Тем лучше. Присаживайтесь к столу и слушайте, про какую я вам буду гутарить морковку. Я только что от командира колонны Мироненко. Он поставил нашему полку ответственную задачу: утром шестого ноября — овладеть станицей Старопавловской и обеспечить правый фланг всей колонне с юга и востока. В это время Таганрогский артдивизион совместно с Первым Кубанским кавполком ударит вдоль Прималкинских высот и овладеет станицами Новопавловской и Аполлонской. Тебе, Журко, отводится в этой операции особая роль. Ты со своей сотней станешь в этой балке, — Кучура ткнул пальцем в разложенную на столе карту, — и в случае контратаки вражеской конницы нанесешь ей удар с правого фланга. Хлопцы у тебя лихие, думаю, не подведете. Хотя подожди... Казак Денис Невдашов не из твоей сотни?
— Из моей, — Степан выжидательно уставился на комполка.
— Я велел посадить его на гауптвахту.
— За что?
— За то, что отказался стрелять по противнику. Ты разберись с этим постыдным фактом, пока я тебя самого не наказал за плохую дисциплину в сотне. А теперь слухай, что ты будешь делать апосля...
Степан слушал командира полка и все больше утверждался в мысли, что взятие красными войсками станции Прохладной, а за нею и самого Моздока — дело каких–нибудь считанных дней. Поэтому он совсем не кипел от злости, когда после совещания в штабе зашел в бывшую казачью тюгулевку, переименованную при новой власти в гауптвахту.
— Что ж ты, Денис, сын казачий, так опростоволосился? — спросил командир сотни у своего подчиненного.
— Дед мой был казак, — махнул тощей рукой арестованный, — а я... Да ить пойми хучь ты меня, Андреич: как же я в него стрелять буду, ежли это мой станичник Ефим Дорожкин? Через площадь живем, в одну церкву молиться ходим... Да и день на позиции был картошечный.
— Какой, какой? — не понял командир сотни.
— Картошечный, гутарю, — поднял на командира невинные, светлые, как подснежники, глаза старый казак. — В энтот день и наши и ихние на огороды за картошкой ходют. Огороды–то как раз посередке между позициями. А он говорит: стреляй.
— Кто говорит?
— Отделенный наш Санек Криволапов. Как же стрелять в безоружного человека? Не в бою, чать.
— А в бою стрелять будешь?
— Куды ж денешься... В бою — не ты его, так он тебя. И не хотел бы стрелять, да выстрелишь.
— Ну, тогда иди в сотню, готовь коней к походу. Может, овса где достанешь.
Денис поморгал белесыми подснежниками, радостно ухмыльнулся.
— Слушаюсь, ваша красная благородь! — дурашливо поднес он пятерню к заросшему седым волосом уху.
Утро в день наступления выдалось ясное. В такие вот безмятежные, сияющие солнцем часы особенно не хочется думать о смерти.
Степан оглядывал в бинокль поле предстоящего сражения и ловил себя на мысли, что ему сегодня как–то не по себе, словно с глубокого похмелья или после кошмарных сновидений. «Ерунда какая–то», — отгонял он от себя мрачные мысли, а глаза его невольно обращались в сторону залегшего за степными курганами врага.
— Пийшлы... — пророкотал стоящий рядом в окопе ординарец Митро, которого Степан по его просьбе не без труда забрал из хозяйственной части к себе в сотню.
