Продолжая работать что есть силы локтями и коленками, Казбек пробился сквозь людскую толщу и даже зажмурился в первое мгновенье — так ослепительно сверкал освещенный неисчислимым количеством свечей иконостас. А вот и сама чудотворная икона Моздокской божьей матери, бывшей Иверской [18]. Возвышается в правом притворе на трехступенчатой площадке в золотом киоте и под таким же золотым шатром. Ее освещают свечи, воткнутые в огромные серебряные подсвечники. Целая гирлянда золотых и серебряных лампад переливается разноцветными огнями, спускаясь на блестящих цепочках с шатра киота. Несколько широких, как мельничные жернова, блюд стоит на скамьях возле подсвечников. На них горой навалены деньги. Два дьякона в парчовых стихарях стоят по сторонам иконы, кадят ладаном и не сводят настороженных глаз с денежных куч.
С замирающим от страха сердцем Казбек приблизился к богородице. Она вся в золоте и серебре. На рукаве у нее вспыхивает разноцветными огнями драгоценный камень величиной чуть ли не с куриное яйцо. Такой же камень, только поменьше размером, сверкает на рукаве сидящего на ее руках младенца. И у богородицы, и у ее сына темные, похожие на следы от ног лица. Они осуждающе-строго смотрят на приблизившегося мальчишку безжизненными зрачками, словно спрашивая: «Ты чего сюда пришел, ма хур?» Казбек затрясся всем телом от суеверного страха, хотел было юркнуть в толпу молящихся, но пересилил себя и на одеревенелых ногах приблизился к чудотворной святыне. «Прости, матка-бог», — обратился он мысленно к иконе и, поцеловав божественный рукав, на котором от бесчисленных лобызаний заметно стерлась позолота, поклонился так низко, что губы сами собой ткнулись в груду жертвенных монет. В этот ответственный момент «лобызанья» он почувствовал, как божья мать больно ухватила его за ухо вместе с злополучной серьгой.
— Воровать, сукин ты сын? — спросила она хриплым басом, и изогнувшийся от боли мальчишка увидел перед собой бородатое лицо дьякона.
— Я болсе не уду! — промычал Казбек, перекатывая во рту украденную деньгу. Но бородатый цербер продолжал молча тащить его за ухо куда–то мимо искрящегося золотом иконостаса.
— Вот, Иннокентий, вора воймал, — втолкнул он Казбека в заваленную церковным имуществом ризницу. — Гляжу, а он, анафема, вроде кланяется Пречистой, а сам нечистым своим мурлом — в блюдо с деньгами. А ну, открой хайло! — нагнулся он к Казбекову лицу. — Открой, кому говорят! — рявкнул дьякон, ухватив левой ручищей мальчишку за подбородок, а пальцами правой залезая ему в рот. — Гляди, пятак заглотал, чисто сом. Вот же дуролом непутящий: нет бы ухватить целковый али хотя бы двугривенный. Сказано, необразованность... — дьякон в сердцах плюнул и, вытерев пятак о Казбекову рубашку, положил себе в карман.
— «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека», сказал Спаситель, — раздался ответный голос, и Казбек увидел возле оконной ниши коротенького человека с блестящей, как жертвенное блюдо, лысиной. — «Алчный глаз — злая вещь, — продолжал лысый человек торжественным речитативом, — куда он посмотрит, не протягивай руки и не сталкивайся с ним в блюде».
— Это ты к чему? — насторожился дьякон.
— К пятаку, — бросил небрежно в ответ Иннокентий. — «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют, и где воры подкопывают и крадут, но собирайте на небе...»
— Не возвращать же оскверненный пятак на чистый алтарь богородицы, — усмехнулся дьякон. Но Иннокентий даже не взглянул на него.
— Знаешь ли ты, отроче, восьмую заповедь? — подошел он к совершившему кражу.
Казбек вместо ответа еще ниже нагнул голову.
— «Не укради», — ответил за него Иннокентий.
— Я не крал, — сверкнул глазами исподлобья Казбек.
— А что же ты делал?
— Лобызал.
У собравшегося уходить дьякона от удивления открылся рот.
— Ну и гусь! — покрутил он волосатой головой. — Сам еще вшиненок, а уже прошел, видать, и Крым, и Рим, и медные трубы. Полобызай–ка ему, брат Иннокентий, оное место дланью карающей да сведи к квартальному. Ох, грехи наши тяжкие! Совсем разбаловался народ... — вздохнул дьякон и вышел из ризницы.
— Как тебя звать? — нагнулся лысый к мальчишке.
— Казбек.
— Чудное имя. Я таких и не слыхал прежде, вот нечто гора только... Хотя подожди... — церковный служитель фыркнул от какого–то веселого воспоминания. — А ну–ка, пройди к свету... Серьга в ухе и ликом будто нерусского происхождения. Ты осетин?
— Осетин.
— Твоего отца не Данилой звать?
— Да... — Казбек оторопело уставился в смешливого церковника.
— А сестра твоя — Софья Даниловна, ведь так?
— Так. Я к Сона шел, а меня ребята встретил, сюда привел, лобызать, сказал, будем — и Казбек, сбиваясь и путаясь, рассказал все, что с ним произошло за день.
Взрослый слушал, не перебивал, лишь изредка усмехался в редкую бесцветную бороду, Выслушав, сказал все тем же торжественным и непонятным речитативом:
