Он очень хотел принести маме именно те самые цветы, сиреневые, с черными прожилками, которые она так любила, целую гору, если получится, такую, под которой не будет видно этой страшной дыры в земле...а потом взял и забыл название. Как полный идиот.
И никто из родственников не понимал, как это жизненно важно для Джеймса — узнать это название. Все либо смотрели на него как на помешанного, когда он внезапно обращался с вопросом об этих чертовых цветах, либо, как дура-Кэсси принимались заливаться слезами и сочувствовать, хотя ему на хрен не нужно было их сочувствие, ему нужна была гора этих сиреневых цветов с черными прожилками! Наверное семья просто решила, что у него крыша от горя поехала. Ну и пусть так. Ужасно не это, ужасно то, что он так и не вспомнил это название и теперь стоит здесь, как дурак и в бессилии сжимает пустые кулаки.
А ведь когда она писала ему последнее письмо, наверняка уже была больна и знала, что умрет! Она могла сказать ему, она должна была сказать, а вместо этого интересовалась, не болеет ли он, хватает ли ему денег и всё ли у него в порядке на уроках.
А он прочитал это письмо и забыл про него, прочитал и забыл!
Джеймс зажмурился и на глазах, уже опухших, разъеденных и красных, вскипели слезы...
«Я люблю тебя, сынок!»
Мама распахивает шторы в его комнате — солнце мощным потоком вливается в комнату, просвечивает сквозь её тонкие рукава и ветер, не этот, холодный и злой, но теплый, июньский, напоенный тремя месяцами безделья, приносит с собой далекое эхо её смеха, а Джеймс, уже не тот маленький, одиннадцатилетний мальчик, которого она целовала в лоб утром, но взрослый, сильный парень, в отчаянии сжимает кулаки, глядя в сырую яму.
В его жизни больше не будет лета. Не будет солнца, не будет смеха, не будет запаха ржаных блинчиков по утрам, не будет тонких рук в прозрачных рукавах, больше ничего не будет без неё.
Мир умер, раз в нем больше нет Дореи Поттер.
Джеймс шумно вытер глаза рукавом пиджака и глубоко вздохнул, пытаясь не дать себе развалиться на куски. Нельзя. Отец был сильным. Самым сильным человеком из всех, кого знал Джеймс. Значит и он будет таким... он должен!
...1964…
В отцовском кабинете очень темно. Джеймс знает, что в этой темноте живет Время. Оно мерцает, щелкает, сверкает, клацает, тикает. Солнце проникает сквозь узенькую щель в шторах и золотые пылинки крутятся в косом луче, как шестеренки...
Отец работает. На нем — устрашающие очки с кучей пружинок и стекол, которые делают его глаза огромными, как у стрекозы Перед ним на столе — большой, хрупкий механизм , в самом сердце которого что-то щелкает и тикает...
Услышав шум, Карлус на секунду отрывается от работы и улыбается, бросая взгляд в сторону — Джеймсу четыре, он едва достает до поверхности стола и его карие глаза жадно сверкают, ловя каждое его движение.
— Ты не потерял время? — тихо спрашивает Карлус. Джеймс трясет головой и с благоговением протягивает отцу крошечные песочные часы, которые ему поручили подержать...
— Береги его, — и отец подмигивает ему, подняв на миг очки, чтобы лучше рассмотреть часики...
...1966…
— ... вставай, вставай, вот так... ты можешь стоять? Мерлинова борода... — на секунду схватив его в охапку, отец тут же отстраняет маленького шестилетнего Джеймса от себя и испуганно ощупывает его тощие руки и ноги на предмет переломов или вывихов. Джеймс хлюпает носом, а остатки метлы неторопливо осыпаются с дерева, с которого он сам шлепнулся прямо на пятую точку примерно за полминуты до того, как к дереву подбежал насмерть перепуганный отец.
— Ты хоть представляешь, как ты меня напугал?! — завершив осмотр, Карлус вдруг сильно встряхивает его за плечи. — Кто разрешил тебе взять эту метлу?! Ты хоть понимаешь, что ты мог разбиться, ты представляешь, что стало бы со мной, или с мамой?!
Джеймс угрюмо смотрит на него и молча ревет, только время от времени шмыгает грязным сопливым носом.
— Никогда больше так не делай, понятно? Ты обещаешь мне?!
...1967…
— Та-ак... ты крепко держишься? Точно?
Джеймс кивает и ещё крепче хватается за древко метлы, сидя впереди отца.
— Очки на месте?
Джеймс кивает. Мама закрепила их так, что голова вот— вот лопнет от тугого ремешка.
Карлус покрепче обхватывает его одной рукой, другой хватается за метлу и...
— Тогда полетели!
И они летят. Нет, не летят. Они купаются в тающей закатной дымке, они разгоняют птиц в небесах, кувыркаются, летят над самой водой, которая в лучах заката похожа на мыльную воду, ныряют, делают «мертвую петлю» и вытворяют ещё Бог знает что, пока Джеймса не начинает всерьез укачивать и тогда они приземляются в траву, прямо посреди поля, где пасутся гиппогрифы мистера Суорли. И даже там они, двое мальчишек, пусть даже один совсем взрослый и уже седой, дурачатся, нападают друг на друга, а потом Карлус несет на закорках уставшего Джеймса...
— Здорово сегодня было... — бормочет сонный Джеймс. Его руки и ноги болтаются на ходу, легонько ударяясь о Карлуса.
— Здорово, — пыхтит в подтверждение отец.
